Глава 4. Тот, кто постучал

Стекло под моей ладонью качнулось снова — глухо, размеренно, как сердцебиение. Четыре ладони по ту сторону, четыре силуэта, а за ними ещё, в мутной глубине, — и все они ждали, что я открою. Но открывать было нечего. Передо мной стояло обычное окно спальни, за которым три года зияла пустота сгоревшего двора.

— Ты там родился? — переспросила я, не узнавая собственный голос. — В доме, который сгорел?

Гриша не ответил. Он смотрел не на стекло — на мою ладонь, которая, как я только теперь заметила, начала отпечатываться на его поверхности. Не следом от тепла — настоящим отпечатком, будто я прижала руку к сырой глине.

— Гриша, — я отдёрнула руку, но отпечаток остался, различимый, с линиями жизни и судьбы, — ты меня слышишь?

— Слышу, — сказал он наконец. — Я просто вспоминал, как считать до тринадцати.

— Что?

— Наша улица, — он кивнул на окно, — номера домов идут по чётной и нечётной стороне. Чётные — слева. Нечётные — справа, если стоять лицом к реке. Тринадцатый — последний нечётный перед поворотом. Я дважды доходил до него и дважды поворачивал обратно. Потому что там, — он сделал паузу, — дверь была не заперта.

Я почувствовала, как по позвоночнику пробежал холод. Не от окна — от его слов.

— Ты ходил туда? К сгоревшему дому?

— Не к сгоревшему. — Гриша наконец отвёл взгляд от стекла. — Три года назад, когда всё случилось, я был уже взрослым. Но я туда ходил. В детстве меня туда водили. В тринадцатый, — он повторил с нажимом, — потому что в нём, когда я был маленьким, жила моя бабка. Она умерла там. В той квартире, номер которой на стекле.

За его спиной, за стеклом, силуэты медленно покачивались, будто их раскачивала невидимая вода. Билет с четырьмя именами всё так же висел в воздухе, но теперь он вращался быстрее, как будто его подталкивали.

— И ты говоришь, что там никто не живёт, — сказала я. — Но отражения. Билеты. Они же оттуда. Они из этого дома.

— Я не говорил, что там никто не живёт. — Гриша шагнул к окну, и отражения за стеклом дрогнули, отступили на полшага. — Я сказал, что там никто не живёт из живых.

Слова повисли между нами тяжёлым, липким облаком. Я хотела рассмеяться, сказать, что это бред, что луна, убывая, сводит его с ума так же, как сводила меня, — но не смогла. Потому что за стеклом, во мраке, один из силуэтов сделал то, чего не делали остальные. Он опустил ладонь и начал писать на стекле. Медленно, неуклюже, но я узнала почерк.

— Это мамин почерк, — прошептала я.

Буквы складывались в слово. Короткое, из трёх букв. Я прочитала его прежде, чем он дописал последнюю, и сердце ухнуло куда-то вниз.

— «Дверь», — сказал Гриша за меня. Он уже стоял у окна вплотную, прижавшись лбом к холодному стеклу, глядя вниз. — Она пишет про дверь.

Я подошла к нему, и вместе мы посмотрели вниз, во двор, где три года стояла почерневшая коробка сгоревшего дома. Но двора больше не было.

На его месте, посреди мокрого от недавнего дождя асфальта, стоял дом. Целый, с тёплыми жёлтыми окнами, с подъездной дверью, которая мягко светилась изнутри. Тринадцатый. Наша улица. Он стоял на том же месте, где всегда стоял, — просто мы три года не смотрели вниз достаточно долго, чтобы его увидеть.

— Нам нельзя туда идти, — сказала я, отступая от окна. — Это не дом. Это ловушка. Луна в убывающей, Гриша, ты сам мне говорил, что в такую луну люди уходят, а не приходят.

— А если они уходят, — он повернулся ко мне, и впервые за всё время его лицо было спокойным, почти просветлённым, — чтобы прийти туда? Если убывающая луна не забирает людей, а возвращает их домой?

За стеклом все четыре силуэта разом прижали ладони к поверхности. И дверь внизу, тёплая, жёлтая, приоткрылась на ладонь — как будто кто-то стоял на пороге и ждал, когда мы решимся.

А луна за окном, тонкая, убывающая, догорала над крышей тринадцатого дома, и в её свете я наконец увидела то, что скрывалось от меня все эти дни. Я узнала его. Я узнала фасад дома, подъезд, приоткрытую дверь. Потому что я не просто знала этот дом. Я выросла в этом доме. Я жила в нём до семи лет — до того дня, когда мы с мамой переехали на соседнюю улицу, а мама запретила мне когда-либо возвращаться и оглядываться.

— Гриша, — сказала я севшим голосом, глядя на дверь, которая всё так же ждала, — а ты уверен, что моя мать уехала позавчера?

Он посмотрел на меня, и я увидела, как в его глазах просыпается то же самое узнавание. Он тоже узнал дом. И он узнал дверь.

— Я провожал её до вокзала, — ответил он медленно. — Но знаешь, что я вспомнил только сейчас? Она не садилась в поезд. Она села в такси и назвала адрес. — Он помолчал. — Я не расслышал номер дома. Но она сказала: «На нашу улицу. К тринадцатому».

Дверь внизу приоткрылась ещё на ладонь. И из тёплого жёлтого проёма на асфальт упала длинная женская тень — тень, которая ждала нас, стоя на пороге дома, где я родилась и который, по моим воспоминаниям, никогда не горел.