Глава 2. Куда ведут билеты

Я взяла билеты. Бумага была не вощёная, не глянцевая — матовая, чуть шершавая, как та, на которой печатали старые плакаты. На ощупь она была тёплой, хотя Гриша держал её в кармане на морозе всего несколько минут.

На первом билете стояло: «Наталья Сергеевна Морозова». Я прочитала и не узнала своего отчества — как будто это писали про другую женщину. Ниже — город. Я не сразу поняла, что это город. Слова были знакомые, но сложенные в такое сочетание, какого на настоящих билетах не бывает.

— Гриш, — сказала я, не поднимая глаз. — Тут не город. Тут написано «начало ноября».

— А на моём — «севернее», — ответил он.

Я подняла голову. Он стоял всё так же, в куртке, с собранным лицом, и смотрел на меня не мигая. И я вдруг поймала себя на том, что не сомневаюсь: он действительно прочитал на своём билете «севернее». И что для него это звучало так же естественно, как для меня — «начало ноября».

— Это не поезд, — сказала я.

— Нет.

— Они что, настоящие? Ну, напечатанные. С зубчиками.

— Настоящие, — подтвердил он. — Только вот валидатор на турникете их не примет. Я уже проверял.

— Когда проверял?

— Позавчера. Когда уехала твоя мать.

У меня перехватило дыхание. В позапрошлый вечер я сидела на кухне, смотрела на луну и думала, что я одна во всём доме знаю, что творится. А он, оказывается, стоял у своей стены и считал мои уходы. Считал, как я считала его.

— Откуда ты знаешь про мать?

— Она встала в четыре утра, — сказал он просто. — Я слышал, как она собиралась. Потом ты вышла с ней к двери. Ты плакала, но тихо. Ты всегда плачешь тихо.

Я молчала.

— Гриш, — наконец сказала я. — Ты шесть лет живёшь за стеной и знаешь, как я плачу?

— Я шесть лет слушаю, как ты дышишь, — ответил он. — Плачу — это уже потом.

Вот тут у меня подкосились ноги. Я опёрлась о косяк и поняла, что это правда — что за все эти годы я ни разу не слышала, чтобы он играл по ночам на гитаре, хотя гитара у него была, я видела её в щёлочку, когда он переезжал. И что он ни разу не приводил гостей после одиннадцати. И что утром он всегда включал радио тихо, на два деления, как я.

— Ты всё это время знал, — сказала я. — Что она зовёт. И не уезжал.

— Я ждал, — сказал он. — Думал, может, в этот раз не позовёт. Может, если не смотреть, то и не позовёт. Глупо, да?

— Глупо, — согласилась я.

— Я знаю. Но я ещё думал: если она позовёт по-настоящему, то позовёт не мне одному.

Он помолчал и добавил тихо, почти себе:

— И она позвала. Она позвала тебя.

Я посмотрела на билеты. На своём, под «началом ноября», мелким шрифтом, каким обычно печатают примечания, было написано: «Выход на связь — по факту. Обратный билет не предусмотрен».

— Гриш, — сказала я. — А у тебя что написано мелким?

Он не ответил. Вместо этого он вынул из кармана и протянул мне второй билет, целиком. Я взяла и прочитала. Там, где у меня стояло «начало ноября», у него стояло «пятьдесят шестой параллелью». А мелким шрифтом — одно-единственное слово.

«Вместе».

Я перечитала. И ещё раз.

— Это не билеты, — сказала я. — Это приглашение. Но куда?

Он шагнул в квартиру — впервые за шесть лет переступил мой порог, — и я не отступила. Он подошёл к окну, к самой раме, за которой стояла луна, и указал вверх.

Я подошла. Луна висела над крышей соседнего дома, бледная, с чётким краем. Я смотрела на неё каждый вечер шесть лет и знала её фазы лучше, чем расписание автобусов. И всё же я не сразу увидела.

Край был не тот. Тень ложилась не так, как всегда.

— Это не убывание, — сказала я. Голос у меня сел. — Она… она что, растёт внутрь?

— Растёт внутрь, — кивнул Гриша. — Вот уже третью ночь. И я посчитал: если она дорастёт до конца, то уходить станет некуда. Они все ушли, потому что она звала наружу. А теперь она зовёт внутрь. И туда, куда она зовёт, на билете написано только одно слово.

Он держал свой билет и смотрел на мой.

— «Вместе», — сказал он. — Или «начало ноября». Смотря кто читает.

За окном луна качнулась — или мне показалось, — и на стекле вдруг проступило отражение. Не моё, не Гришино. Чьё-то третье лицо, смутное, как сон, который забываешь, проснувшись. Оно стояло за нашими плечами и смотрело на билеты.

— Гриш, — сказала я, не оборачиваясь. — А вчера вечером, когда ты считал, ты не заметил за собой в окне никого?

Он замер.

— Заметил, — сказал он после паузы. — Я думал, это от луны. А что, оно и сейчас…

Я не дала ему договорить. Я взяла его за руку — рука была холодная, как у человека, который долго стоял на морозе, — и мы вместе обернулись к стеклу.

Отражение не исчезло. Оно улыбнулось нам и медленно подняло руку — ровно ту, в которой Гриша держал свой билет.

И только тогда я поняла, что у нас на двоих — два билета, а в зеркале отражение держит третий. Пустой. Но с именем.

Я прочитала это имя — и рука, которой я держалась за косяк, побелела.