Глава 5. Цена правды

Правду. Я поперхнулся этим словом, как сухим печеньем. Правду – значит признать, что я, первокурсник без роду без племени, сломал печать, которую держал целый век. Правду – значит проститься со спокойной жизнью, а может, и с жизнью вовсе.

– Печать разорвана, – сказал я тихо. – Полностью. Я видел узел, когда сдавал экзамен. Он был гнилой изнутри, Мстислав Свирский. Ты сам его подпиливал, верно? Годами. Чтобы он лопнул ровно в тот день, когда в академию постучится кто-то вроде меня.

Ректор отпустил мое плечо. Отшатнулся так, будто я ударил его.

– Ты… – у него задрожали губы. – Ты даже не понимаешь, что ты наделал, мальчишка. Ты выпустил не кота. Ты выпустил самое страшное, что знала эта академия. Триста лет его держали, триста лет я сторожил его печать – и вот пришел сопляк и развязал узел, потому что кот попросил молочка.

– Молока, – поправил Владислав и усмехнулся. – Молочка просят котята. А я – я просил о другом, верно, Мстислав? Я просил тебя триста лет назад, когда ты втыкал в меня этот кинжал. Я просил тебя остановиться. А ты слушал, как слушаешь всех: ровно до тех пор, пока тебе это выгодно.

– Это была не моя воля!

– Чья же? – Владислав шагнул вперед, и паркет под его ногами в старомодных башмаках жалобно скрипнул. – Чья воля, если не твоя? Совет? Совет давно мертв, ты сделал так, что он ни на что не влияет. Император? Императору плевать на магов двести лет. Так кто тебя заставлял, Мстислав? Или ты сам, по доброй воле, решил, что проще удержать меня в образе твари, чем посмотреть мне в глаза?

Ректор молчал. В кабинете стояла такая тишина, что я слышал, как потрескивают свечи на канделябре, как стучит мое собственное сердце – где-то в горле, у самого кадыка.

– Я не хотел тебя убивать, – наконец выдавил Свирский. – Я хотел тебя остановить. Ты был слишком силен, Владислав. Слишком хорош. Ты бы захватил эту академию – и не только ее. Ты бы перевернул мир, а я… я всего лишь сторож.

– Сторож, – повторил Владислав с горечью. – Сто девяносто два года ты сторожишь мой труп, Мстислав. Сто девяносто два года ты стареешь на глазах у всех, но не умираешь, потому что моя сущность питает тебя, как паразит питает хозяина. Скажи честно: ты вообще помнишь, как это – спать спокойно? Как это – не просыпаться в холодном поту, когда я прихожу к тебе во сне?

Свирский побледнел еще сильнее. Он сделал шаг назад, к своему столу, и оперся о край дрожащей рукой.

– Ты снился мне каждую ночь, – прошептал он. – Триста лет. Иногда серым котом. Иногда – тем юношей, каким ты был. Иногда – тем, во что ты превратился в конце. Я не спал. Я просто… просто закрывал глаза.

Что-то дрогнуло в лице Владислава. На миг – всего на миг – я увидел в нем не темного мага, не легенду, а измученного человека, который триста лет ждал, когда его отпустят.

– И все же ты дошел до конца, – сказал он тихо. – Ты осознанно истончал печать. Ты хотел, чтобы я вернулся. Почему?

– Потому что она умирает! – выкрикнул ректор, и в его голосе наконец прорвалось то, что он так долго держал в себе. – Она, Владислав! Она больна, и никто не может ей помочь, потому что ее болезнь – это ты! Ты – ее собственное проклятие! Ты – тот, кому она отдала сердце, когда вы были студентами, а я сжег тебя, думая, что спасаю ее!

Тишина стала плотной, как вода. Я переводил взгляд с одного мужчины на другого и чувствовал, как у меня внутри все холодеет.

– Она? – переспросил Владислав хрипло. – Неужели… она жива?

– Жива, – выдохнул Свирский, и слезы – настоящие, старческие слезы – покатились по его щекам. – Она в северном крыле, третий этаж, комната без окон. Она ждет тебя триста лет, Владислав. И если ты действительно тот, кем был, – если в тебе осталась хоть капля того, кого она любила, – ты спасешь ее. Ты ее единственный шанс.

Владислав стоял неподвижно. Впервые за все время нашего знакомства – и в обличье кота, и в человеческом – я видел его растерянным. Он выглядел мальчишкой, которому сказали, что все, что он считал правдой, – ложь.

– Кто она? – спросил я, не в силах больше молчать.

Ректор повернулся ко мне. В его глазах блестело что-то странное – почти жалость.

– Ее зовут Мирослава Велесова, – сказал он. – Твоя прапрапрабабка, Тимофей. Та, из-за которой твой отец погиб при «несчастном случае» десять лет назад. Та, из-за которой тебя – именно тебя – печать выбрала своим ключом.

Мир качнулся. Я схватился за спинку стула, чтобы не упасть.

– Мой отец… – начал я.

– Не случайно, – перебил Свирский. – Ничего в этой академии не происходит случайно. И теперь, когда ты знаешь правду, у тебя есть выбор, Тимофей Велесов. Помочь нам с Владиславом спасти ее – или уйти и притвориться, что ничего этого не было.

– А если я уйду? – спросил я, глядя ему прямо в глаза.

Ректор улыбнулся – той улыбкой, от которой мне стало по-настоящему страшно.

– Тогда, – сказал он мягко, – печать, что держала Мирославу в подвешенном состоянии, лопнет окончательно. И ты узнаешь, почему твоего отца сожгли заживо десять лет назад, – но уже на своей шкуре.

Владислав положил руку мне на плечо – теплую, живую. И я почувствовал, как по моей спине пробежала дрожь.

– Он блефует? – спросил я у него шепотом.

Кот – уже не кот – покачал головой. Серые глаза смотрели на меня с той странной теплотой, что я теперь узнавал.

– Не блефует, – ответил он так же тихо. – Но и не всю правду говорит. Пойдем, Тимофей. Я слишком долго ждал триста лет, чтобы сейчас спросить разрешения.

Он направился к двери. И я, сам не зная почему, пошел за ним – мимо бледного, как воск, ректора, мимо канделябра с оплывшими свечами, мимо всего, во что я верил еще час назад. За человеком, которого был обязан ненавидеть. За котом, который съел мой конспект в первый же вечер.

У самых дверей он остановился и оглянулся на меня.

– Знаешь, – сказал он, и в его голосе снова скользнуло что-то кошачье, – а ведь я с самого начала знал, кто ты. Еще когда ты нес меня домой, промокший до нитки, и говорил про свой конспект. Родная кровь не обманет.

– Почему ты мне не сказал? – спросил я.

Владислав улыбнулся – той самой улыбкой, от которой у меня подкашивались ноги.

– Потому что правду, Тимофей, – сказал он, – нужно говорить ровно в тот момент, когда человек готов ее услышать. А ты готов был услышать ее только сейчас.

Он толкнул дверь, и в проем хлынул тот самый серый свет, что стоял в коридоре. И я шагнул в него, чувствуя, как за спиной затихают шаги ректора – и как где-то в глубине академии, в комнате без окон на третьем этаже северного крыла, впервые за триста лет открываются чьи-то глаза.