Глава 1. Кот, которого никто не выписывал

На распределении фамильяров положено волноваться. Так написано в методичке для первокурсников, страница одиннадцать: «Умеренное волнение — признак здоровой связи с даром». Я волновался неумеренно, и, судя по всему, это признак чего-то другого.

Нас построили во дворе в шесть утра. Сто двенадцать человек, все в новых мантиях, все с одинаково глупыми лицами. Мантии, кстати, шьют на вырост, поэтому первый курс всегда выглядит как мешок с надеждами.

Магистр Кроль вышел на крыльцо со списком и сказал:

— Господа. Фамильяр — это не питомец. Фамильяр — это зеркало. Он придёт таким, каковы вы. Не жалуйтесь потом.

И началось.

Первым вызвали Веню Столбова. Веня — здоровый парень с севера, у него руки как у меня нога, и когда над двором с грохотом раскрылось окно и оттуда вылетел феникс, все выдохнули. Феникс сел Вене на плечо, обжёг ему ухо и мантию, Веня заорал, феникс довольно щёлкнул клювом, и двор зааплодировал. Так и надо. Классика.

Дальше пошло по нарастающей.

Лизе Гвоздевой достался теневой волк, который вышел прямо из тени крыльца и лёг у её ног, как хорошо воспитанный ужас.

Косте — ворон с двумя зрачками в каждом глазу.

Марго Вельяминовой — мантикора. Небольшая, размером с телёнка, наглая до неприличия. Она вышла, обвела двор взглядом, зевнула, показав четыре ряда, и сказала — не голосом, конечно, а как они умеют, прямо в голову, всем сразу:

«Кто из вас ел на завтрак рыбу? Я чувствую. Мне неприятно».

Двор в восторге. Магистр Кроль впервые за утро что-то отметил в списке с одобрением. Марго стояла красная и счастливая.

А потом вызвали меня.

— Ольховец Тимофей.

Я вышел. Встал на плиту с кругом. Закрыл глаза, как учили. Вытянул руки ладонями вверх, как учили. Подумал о своём даре, о своём внутреннем звере, о своей глубинной сути — как учили.

И ничего не произошло.

Секунд двадцать не происходило вообще ничего, и я успел прожить целую маленькую жизнь: как я отчисляюсь, как еду домой, как объясняю матери, как мать объясняет соседям, как соседи объясняют мне.

А потом со стороны хозяйственных ворот раздалось скрипение.

Через двор, мимо ста двенадцати первокурсников, мимо феникса, теневого волка и мантикоры, ехала тележка. Её толкал писарь из канцелярии — маленький, в нарукавниках, с видом человека, которого оторвали от важного. На тележке стояла плетёная корзина. Из корзины торчал хвост.

Писарь докатил тележку до круга, сверился с бумагой и сказал:

— Ольховец? Распишитесь.

— За что?

— За получение.

Я расписался. Он снял крышку.

В корзине сидел кот.

Серый. Обычный. Крупный, но обычный. Такие сидят на любом рынке возле рыбных рядов и делают вид, что они тут по делу. У него была одна слегка порванная бровь, длинные усы и выражение морды, с которым принимают жалобы.

Двор молчал.

Потом Веня Столбов сказал вслух:

— Это кот.

Спасибо, Веня. Без тебя бы не разобрались.

Магистр Кроль подошёл, посмотрел в корзину, посмотрел в список, потом опять в корзину. И, надо отдать ему должное, ни один мускул на его лице не дрогнул.

— Фамильяр — это зеркало, — сказал он мне негромко.

— Магистр...

— Я не издеваюсь, Ольховец. Я цитирую.

Кот вылез из корзины, потянулся, сел у моей ноги и посмотрел на магистра. Магистр отчего-то отступил на полшага.

— Следующий! — сказал он громче, чем требовалось.

Так у меня появился кот.

Дальше был день, о котором я не хочу подробно. Скажу коротко: если вы думаете, что в магической академии люди тонкие и деликатные, то нет, это академия, тут учатся семнадцатилетние, а семнадцатилетние — самое беспощадное, что есть в природе, включая мантикор.

К обеду у меня было прозвище.

К ужину у прозвища была песня.

В трапезной, к слову, для фамильяров отведён отдельный ярус — длинные жёрдочки под потолком для крылатых, каменные лежанки вдоль стен для крупных. Феникс Вени устроился на жёрдочке и подпалил соседу гобелен. Мантикора Марго заняла две лежанки, потому что на одной ей было тесно духовно.

Мой кот сел на пустой стул напротив меня. За стол. Как гость.

Дежурный второкурсник подошёл и вежливо сказал:

— Животным на ярус.

Кот посмотрел на него.

Просто посмотрел, я клянусь. Даже ухом не повёл.

Второкурсник постоял, потом сказал: «Ну ладно», — и ушёл, и по дороге зачем-то поправил воротник, будто ему стало тесно.

За соседним столом Марго Вельяминова громко, чтобы точно долетело, спросила у своих:

— А правда, что если фамильяр не подошёл, можно подать на пересдачу?

— Правда, — так же громко ответил я. — Но мантикору обратно не примут, у неё уже гарантия истекла.

Смеялись, надо признать, всё-таки надо мной. У Марго было лучше поставлено.

Кот весь день ходил за мной. Не рядом, а в трёх шагах позади, с независимым видом, будто у нас просто совпал маршрут. Когда я садился, он садился. Когда меня толкнули в коридоре, он остановился и очень долго смотрел на того, кто толкнул, снизу вверх. Толкнувший как-то сразу заторопился.

Вечером я приполз в комнату, бросил сумку и сел за конспект. Первая лекция по основам, тридцать две страницы, переписанные от руки, потому что переписывать от руки полезно для канала. Так написано в методичке. Страница четырнадцать.

Я отвернулся к окну ровно на то время, которое нужно, чтобы налить себе воды.

Когда я обернулся, кот сидел на столе и доедал третью страницу.

— Эй!

Он не спеша прожевал.

А потом сказал:

— Было пресно.

Я хочу, чтобы вы поняли одну вещь. Я не испугался. Я даже не удивился — сначала. Первая моя мысль была: «Ну наконец-то, а то фамильяр-фамильяр, а толку». Вторая мысль была: «Стоп».

Третья мысль была уже с воплем.

— Ты говоришь?!

— Тише, — сказал кот. — Ты не представляешь, как громко ты орёшь для существа твоего размера.

— Ты говоришь!

— Я это уже слышал. От тебя. Три секунды назад. — Он сел ровнее и обвил хвостом лапы. — Слушай меня внимательно, потому что повторять я не люблю. Первое: да, я говорю. Второе: не ори. Третье: конспект был отвратительный, но дело не в почерке, а в содержании. Кто вам читал основы?

— Магистр Кроль.

— Кроль, — повторил кот с непередаваемым выражением. — Ясно. Вычеркни оттуда всё про «внутреннего зверя», это придумали в позапрошлом веке для того, чтобы студентов было легче пугать.

В коридоре раздались шаги. Я метнулся к двери и распахнул её.

Там стоял Веня. Уже в пижаме, с феникса на плече, феникс дремал и слегка дымился.

— Тим, ты чего орёшь? — спросил Веня.

— Веня. — Я схватил его за рукав и втащил внутрь. — Веня, слушай. Кот!

— Ну кот.

— Он говорит!

Веня посмотрел на кота.

Кот посмотрел на Веню.

— Спроси у него, — сказал кот мне, — почему у него феникс линяет в июле. Это, вообще-то, диагноз.

— Он спрашивает, почему у тебя феникс линяет в июле!

— Кто спрашивает?

— Кот!

Веня очень медленно перевёл взгляд с кота на меня. Потом обратно. Потом опять на меня. И сказал очень мягко, тем голосом, которым в деревнях разговаривают с человеком, который сел на печь и объявил себя воеводой:

— Тим. Ты сегодня ел?

Я объяснял ему четыре минуты. Кот всё это время сидел на столе и, я клянусь, наслаждался. Когда Веня ушёл — очень аккуратно пятясь и очень ласково прощаясь, — кот сказал:

— Я забыл упомянуть. Четвёртое: меня слышишь только ты.

— Что?!

— Только ты. Всегда так было. — Он зевнул. — Первые лет двести это неудобно, потом привыкаешь.

Я сел на кровать.

— То есть я весь день, — сказал я медленно, — при всех, разговаривал сам с собой.

— Не весь. Только с обеда.

— Ты почему не предупредил?!

— Я наблюдал, — сказал кот. — Мне было важно понять, как быстро ты сдашь себя сам. Ты продержался четыре часа. Это, между прочим, неплохо. Предыдущий продержался полторы минуты и сразу побежал к целителю.

— Предыдущий кто?

Кот принялся умываться, и умывался он именно так, как умываются, когда вопрос услышан и признан неудачным.

— Первые сколько? — спросил я.

Кот не ответил. Он смотрел на разложенные по столу листы конспекта, и что-то в его морде изменилось. У котов, вообще-то, довольно небогатая мимика, но этот умудрялся ею пользоваться как человек, который сорок лет прожил среди людей и брезгует.

Он подошёл к листу с оглавлением курса. Наступил лапой на строчку.

— Что это?

Я посмотрел. Строчка была самая безобидная: «Тема 9. Именование как форма власти. (Практикум не проводится.)»

— Тема девять, — сказал я. — Её у нас не читают. Говорят, отменили лет двести назад, там что-то было связано с одним магистром, у него имя запрещено произносить вслух. Даже в библиотеке страницы вырезаны, я смотрел.

— Смотрел он, — сказал кот тихо.

И вот здесь мне впервые за день стало не смешно.

Потому что кот перестал быть котом. Внешне ничего не изменилось: те же уши, тот же хвост, та же порванная бровь. Но он сидел на моём столе с такой прямой спиной, и молчал так, как молчат не животные, а человек, который стоит перед вырезанной страницей о самом себе.

— Значит, вырезали, — сказал он наконец. — Быстро они. Всего триста лет.

— Ты... — начал я.

— Не произноси, — перебил он. — Что бы ты сейчас ни собирался спросить, не произноси при мне это имя.

— Почему?

Кот посмотрел на меня. И у него в этот момент — я не выдумываю, я потом сто раз себя проверял — коротко, на одно мгновение, светился один глаз. Левый. Тем самым холодным золотом, каким горят свечи в главном зале на выпуске.

— Потому что оно моё, — сказал он. — И потому что если ты произнесёшь его вслух в этих стенах, сюда придут. Быстро.

Он спрыгнул со стола, прошёл к двери, обернулся и добавил будничным тоном, каким сообщают, что молоко кончилось:

— Кстати. Завтра тебя вызовут к ректору. Не потому что ты орал. Потому что распределение фамильяров у вас ведёт канцелярия, а в канцелярии на меня нет бумаги. Меня никто не выписывал, Тимофей. Я пришёл сам.