Глава 3. Печать без подписи

– Не знаю, – сказал я.

Голос не дрогнул. Странно даже – я ожидал, что предаст, сорвется, выдаст все разом: и про то, что кот говорит, и про то, что триста лет назад он носил имя, которое здесь не произносят вслух. Но голос был мой, обычный, сонный, каким я отвечаю на занятиях, когда меня спрашивают неожиданно.

Ректор Свирский не отводил от меня глаз. Смотрел долго, изучающе, как будто видел меня насквозь, сквозь стол, сквозь пол – до самого прижавшегося к моей ноге серого комка. Под столом было тихо. Кот не дышал вовсе. Или дышал так, что я не слышал.

– Не знаете, – повторил начальник канцелярии, и в ее голосе не было ни вопроса, ни укора – одно лишь ровное, как лист бумаги, равнодушие. – Тогда, быть может, вы подскажете, почему на самом фамильяре нет клейма.

Я моргнул.

– Клейма?

– Каждому фамильяру при распределении ставится клеймо печати академии. Печать на шее, под шерстью. Тонкая, в один герб. – Она перелистнула в папке страницу и повернула ее ко мне. На бумаге был отпечаток – круг, внутри которого переплетались две змеи. – У вашего – нет. Мы проверили. Кожа чистая, будто его вообще никогда не касалась магия.

Я не смотрел на нее. Смотрел на отпечаток, но видел при этом что-то другое: серый бок, теплый, прижатый к щиколотке. И слова, произнесенные так тихо, что я едва расслышал: «Не смотри на меня».

– Бывают же без клейма, – сказал я как можно небрежнее. – Дикие, наверное. Сами прибились.

– Дикие не прибиваются к студентам второго курса на распределении, – отрезал ректор. – Дикие вообще не прибиваются к людям, пока их не изловит и не привяжет маг. А ваш кот, Велесов... – Он выдержал паузу. – Ваш кот пришел. Сам. Назвался твоим фамильяром. И съел твой конспект.

Откуда он знает про конспект? Я поднял глаза. Ректор улыбался – одними губами, без всякого тепла.

– Академия следит, Велесов. За всем. Даже за тем, что едят ваши звери.

Под столом что-то дрогнуло. Совсем чуть-чуть, но я почувствовал – кот прижался плотнее, как будто готовился к прыжку. И тут я услышал его голос – не снаружи, а где-то внутри собственной головы, там, где не бывает никого, кроме мыслей:

– Тихо. Он проверяет. Не дергайся.

Я не дернулся. Сидел, как учили на дисциплине «Противодействие внушению»: расслабленные плечи, ровное дыхание, пустой взгляд в одну точку. Пусть читает. Пусть копает. Больше он ничего не вытащит, потому что больше я ничего не знаю. В самом деле – не знаю. Кто дал мне этого кота? Никто не давал. Он просто был – появился на распределении, сел у моих ног и посмотрел на меня так, будто узнал.

– Тимофей, – сказал ректор и вдруг смягчился. Встал с подлокотника, обошел стол, сел рядом, по-отечески положил руку мне на плечо. От него пахло старой бумагой и чем-то горьким, вроде полыни. – Я знаю, что ты хороший студент. Способный. Из твоей семьи все были способные. Но здесь, понимаешь ли, есть дела, которые слишком тонкие, чтобы – как бы это сказать – впутывать в них второкурсника.

Он говорил мягко. И от этой мягкости мне стало по-настоящему страшно.

– Мы можем изъять фамильяра. Проверить его. Узнать, что он такое на самом деле. А потом, если все чисто, вернуть – и никто ничего не узнает, все останется как было. Ты просто студент, у которого есть кот. Необычный кот, с характером. Никакой шумихи. Согласен?

– Ректор Свирский, – сказал я, и голос у меня наконец дрогнул, но я договорил до конца. – А зачем вам вообще это все? Кот как кот. Серый. Обычный. Его же никто не выписывал, вы сами сказали. Может, это просто ошибка реестра. Опечатка, которую можно исправить.

Ректор молчал. Начальник канцелярии молчала. В кабинете стало очень тихо – слышно было, как потрескивает свеча в дальнем углу.

– Ошибка, – тихо повторил он. – Хорошее слово. Мы любим ошибки, Велесов. Их легко подшить. Исправить. Закрыть. – Он помолчал и вдруг посмотрел мне прямо в глаза, и взгляд его был уже совсем не отеческим. – Но я, знаешь ли, не видел ни одной ошибки, которая умела бы говорить голосом человека, умершего триста лет назад.

Я не смотрел вниз. Не смотрел. Но все равно – против воли, против предупреждения, против всего на свете – я опустил глаза под стол.

И увидел.

Кот смотрел на меня в ответ. И в его серых, обычных кошачьих глазах стояло нечто такое, отчего у меня внутри все оборвалось. Не страх. Не злость. А узнавание – глубокое, старое, как тот самый запретный тристалетний срок. Он знал меня. Он ждал меня. И он был совершенно, абсолютно не тем, кем казался.

– А, – сказал кот одними губами, одному мне, и в этом «а» слышался смех, старый и горький. – Вот ты и посмотрел. Ну что ж. Теперь поздно поворачивать назад, Тимофей.

И в ту же секунду ректор Свирский медленно, очень медленно поднялся и произнес всего одно имя.

– Владислав.

В кабинете погасли все свечи разом.