Глава 2. Бумаги, которых нет

Я не спал всю ночь. Не потому, что боялся – хотя, честно говоря, боялся. Просто когда на твоей подушке лежит серый кот, который триста лет назад был человеком, чье имя запрещено произносить, почему-то никак не выходит сомкнуть глаза.

Кот спал на моем конспекте по теории стихий. На том самом, что он уже один раз съел. Видимо, решил добить. Я смотрел на него, на его ровно дышащий бок, и все пытался сопоставить: этот ленивый лоснящийся зверь, который сейчас подрагивал во сне лапой, будто гнал мышей, – и человек, которого вычеркнули из всех страниц академии.

– Пялишься, – сказал кот, не открывая глаз.

Я вздрогнул так, что слетело одеяло.

– Ты же спал!

– Спал. Но от тебя вибрирует, как от терки. Ложился бы ты, Тимофей. Завтра – то есть уже сегодня – к ректору.

Сказал это и опять засопел. А я так и не лег. Всю ночь просидел на подоконнике, глядя, как над крышами академии поднимается серое, беспросветное утро, и думал о словах из оглавления. «Именование как форма власти». Практикум не проводится. Страницы вырезаны. Триста лет.

В девять утра за мной пришел вестник.

Не курьер, а именно вестник – маленькая серебристая птица с человечьими глазами, каких в канцелярии держат для особо важных вызовов. Она села на подоконник, сложила крылья и произнесла голосом начальника канцелярии, сухим, как гербарий:

– Студент Тимофей Велесов. К ректору. Немедленно. Без фамильяра.

– Без фамильяра? – переспросил я.

– Без фамильяра, – повторила птица и рассыпалась серебряной пылью.

Кот, все это время сонно лежавший на подушке, приоткрыл один глаз – левый, и в нем коротко блеснуло то самое холодное золото.

– Ловко, – сказал он. – Хотят поговорить с тобой наедине, без лишних ушей.

– Ты не уши. Ты кот.

– А вот интересно, – протянул он, потягиваясь, – как они объяснят, что не видят меня, если я посижу у тебя на плече? Или, – он слез с подушки и деловито прошелся по полу, – если я просто пойду за тобой по коридору. В академии кошек полно. Никто и не почешется.

Я хотел возразить, что это опасно, что если его заметят... но кот уже сидел у двери, глядя на меня в упор, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у меня отпало желание спорить.

– Идем, – сказал он просто. – Только смотри на меня не пялься так, будто я сейчас взорвусь. Вот уж этого мне не пережить – второго студента, который ляпается в обморок от моей морды.

– Я не ляпаюсь, – обиделся я.

– Ага. «Не ляпаюсь». Пойдем уже.

Коридоры академии встретили нас привычным гулом. На распределении вчера было шумно – фениксы орали, теневые волки рычали, а одна наглая мантикора так и вовсе уронила со стены портрет какого-то древнего ректора. Но сейчас было тихо. Подозрительно тихо. Я заметил, что по пути к кабинету ректора нам не встретился ни один студент. Даже уборщик с его вечной шваброй куда-то делся.

– Пусто, – сказал я шепотом.

– Очистили коридор, – спокойно отозвался кот из-под моей мантии. Я чувствовал, как он идет вплотную к моей ноге, скользкий и быстрый, почти невидимый в тени. – Чтобы разговор не подслушали. Ректор у вас всегда такой параноик, или это с его стороны честь моему появлению?

Я не успел ответить. Дверь ректора сама распахнулась передо мной, будто ждала.

Кабинет был огромный. Весь в темном дереве, с портретами, которых я прежде не видел ни разу – а ведь на втором курсе бывал тут раза три. Ректор Свирский сидел за столом, но не в кресле, а на его подлокотнике, подавшись вперед, как будто собирался на меня прыгнуть. Рядом стояла женщина в сером, с папкой под мышкой – начальник канцелярии, та самая, из вестника.

– Велесов, – сказал ректор без предисловий. – Садись.

Я сел. Кот, по моим ощущениям, замер под столом, прижавшись к моей ноге. Я слышал, как он дышит – ровно, спокойно, как человек, который умеет ждать.

– Вчера, – продолжал ректор, – на распределении тебе достался фамильяр.

– Да, – сказал я осторожно. – Кот.

Начальник канцелярии открыла папку. Перелистнула. Подняла на меня взгляд – бесцветный, как у той птицы.

– Кот, – повторила она. – Серый. Обычный. Мы проверили всю документацию. В нашем реестре фамильяров за последние четыреста лет такого зверя не значится. Его не выписывал никто.

Она сделала паузу, и в этой паузе я почувствовал, как под столом что-то настороженно напряглось.

– Велесов, – сказал ректор мягко, почти ласково. – Мы, знаешь ли, привыкли, что фамильяры – это бумага. Печать. Подпись. Без бумаги нет фамильяра. А у тебя – есть. И вот что мне интересно, Тимофей. – Он наклонился вперед, и в его глазах мелькнуло что-то совсем не ласковое. – Кто тебе его дал?

И тут под столом я почувствовал, как кот медленно, очень медленно выдохнул. И тихо-тихо, одними губами, одному мне проговорил:

– Скажи, что не знаешь. И, Тимофей, ради всех нас... не смотри на меня.