Глава 5. Восемь лет тишины

Сто километров он прошел за пятьдесят минут и еще двадцать искал место во дворе, где не парковался восемь лет.

Двор был тот же. Те же четыре тополя, та же коробка для белья, тот же гараж-ракушка, который стоял тут еще при его детстве и уже тогда считался незаконным. Артем вышел из машины и несколько секунд стоял у подъезда старой хрущевки, глядя на облупившуюся краску и проржавевшие козырьки балконов.

Он мог бы купить этот дом целиком, снести и построить на его месте что-то приличное. Он даже считал однажды, для интереса: расселение, снос, пятно застройки. Цифры сходились.

Но внутри этого дома жила его мать.

Лифт не работал, потому что лифта здесь никогда и не было. Четвертый этаж. Он поднимался медленно, считая пролеты: восемь пролетов, как восемь лет, которые он сюда не приезжал.

Стены выкрасили в другой цвет. Почтовые ящики поменяли на новые. На третьем этаже пахло жареным луком, и Артем вдруг вспомнил, что в детстве это был запах воскресенья.

Дверь открыли сразу, будто его ждали у глазка.

Мать постарела. Сильнее, чем он мог предположить.

Он думал об этом всю дорогу, готовился, представлял. Не помогло. Седина, новые морщины, потухший взгляд, руки в коричневых пятнах. Она стояла на пороге в старом халате и сжимала край двери так, будто собиралась захлопнуть ее перед сыном.

— Заходи, — сказала она тихо.

В квартире пахло лекарствами и одиночеством. Ковер на стене висел тот же, с оленями. На столе стояла чашка остывшего чая, рядом раскрытая пачка корвалола и блистер от чего-то сердечного, из которого выдавлено было больше половины.

Артем сел на табуретку, которая жалобно скрипнула под его весом.

Он собирался начать издалека. Он всю дорогу выстраивал разговор: сначала спросить про здоровье, потом про соседей, потом уже.

— Ты знала, — сказал он без предисловий. — Ты знала, что у меня есть сын.

Мать отвернулась к окну. Ее плечи дрогнули.

— Знала.

— И молчала?

— А что я должна была сделать, Тема? — Она обернулась, и в ее глазах блестели слезы. — Ты уехал, строил свою империю. Она исчезла. Я искала ее, честно. Пыталась узнать хоть что-то. А потом... через год пришло письмо.

Артем вскочил:

— Какое письмо? Где оно?

Мать подошла к старому серванту, тому самому, где за стеклом стояли рюмки, которые никогда не доставали, открыла нижний ящик и долго рылась в бумагах: квитанции, открытки, старые рецепты. Наконец протянула пожелтевший конверт.

Артем выхватил его, развернул дрожащими руками.

Почерк Ани. Мелкий, торопливый, будто она боялась не успеть.

«Здравствуйте, Елена Сергеевна. Я не знаю, как сказать. У нас родился сын. Миша. Я не прошу помощи, я справлюсь сама. Но я подумала, вы имеете право знать. Артему не говорите, пожалуйста. Он строит новую жизнь, я не хочу быть для него обузой. Я люблю его, поэтому отпускаю. Прощайте. Аня».

Артем перечитал письмо дважды.

На третий раз его руки сжались в кулаки, и он скомкал листок.

— Ты не отдала мне это письмо восемь лет!

— Я думала, ты забудешь, — всхлипнула мать. — Ты был таким молодым, таким злым. А она написала «отпускаю». Я решила, что так будет лучше.

— Лучше? — Артем ударил кулаком по столу так, что чашка подпрыгнула и опрокинулась, разливая холодный чай. — Ты лишила меня восьми лет жизни моего сына! Ты слышишь? Восьми лет!

— Я боялась, — сказала мать.

— Чего?!

— Что ты ее найдешь и бросишь институт. — Она закрыла лицо руками. — Ты был таким талантливым, у тебя была стипендия, гранты. А она девчонка из общаги, без связей, без денег, с ребенком на руках. Я думала, она тебя тянет вниз.

— Это была моя жизнь! — заорал он. — Моя женщина! Мой ребенок! Как ты посмела решать за меня?!

В комнату заглянула соседка, тетя Зина с нижнего этажа, у которой был ключ на случай, если Елене Сергеевне станет плохо. Увидела разъяренного Артема, съежившуюся мать и поспешно закрыла дверь.

Мать села на диван и стала подбирать со стола пролитый чай тряпкой, медленно, круговыми движениями, и от этой хозяйственной аккуратности у Артема помутнело в глазах.

— Мам. Прекрати вытирать.

Она положила тряпку.

— Я тебе сейчас скажу, — начала она, — и ты меня возненавидишь окончательно, а мне уже все равно, потому что хуже не будет. Ты знаешь, сколько мне было, когда твой отец ушел?

— Тридцать четыре.

— Тридцать четыре. С тобой на руках, с этой квартирой и с работой на почте. — Она смотрела прямо перед собой. — Он ушел не к женщине, Тема, ты все не так помнишь. Он ушел к делу. Женщина появилась через год, а сначала было дело, и он мне честно сказал: Лена, ты не потянешь ту жизнь, которая у меня будет. И ушел, и оказался прав, я бы не потянула.

— И ты не взяла у него ни копейки.

— Ни копейки. — Мать усмехнулась, и в этой усмешке на секунду проглянула та, молодая. — Гордая была. Гордость это хорошо, пока у ребенка есть ботинки. Ты не помнишь, ты маленький был, а я помню, как считала на молоко.

Она замолчала.

— И вот приходит письмо от девочки, — сказала она наконец. — И в этом письме та же гордость, буква в букву. «Я справлюсь сама, я его отпускаю». И я, дура старая, прочитала и увидела в ней себя. И решила: пускай уж лучше она одна, чем оба вы вниз.

Артем сидел, опустив голову, и смотрел на скомканный листок в кулаке.

— Ты не себя увидела, — сказал он. — Ты отца сыграла. Слово в слово. Он решил за тебя, что ты не потянешь. Ты решила за меня, что я не потяну.

Мать беззвучно заплакала.

— Я ездила туда один раз, — сказала она. — Четыре года назад. Узнала город по штемпелю на конверте, а адрес не узнала, там только город стоял. Ходила, как дура, у школ. Один раз видела женщину с мальчиком, издали, и мне показалось, что это они, и я пошла следом два квартала.

Артем поднял голову.

— И?

— И не подошла. — Она вытерла лицо ладонью. — Побоялась, что это они. И побоялась, что не они.

— Мам. Ты помнишь то утро?

— Какое утро?

— Когда я приехал сюда с цветами.

Мать закрыла глаза.

Он помнил его посекундно, хотя восемь лет старательно не вспоминал. Апрель, шесть часов, он не спал ночь, потому что репетировал разговор с отцом. Букет с заправки, из тех, что стоят у кассы рядом с омывайкой: три хризантемы в целлофане с блестками. Он приехал к общаге, а вахтерша не пустила его на этаж и сказала, что Соколова просила ни к кому не выходить и вообще ее нет.

И тогда он приехал сюда, потому что больше ехать было некуда.

Он сидел вот на этой самой табуретке, с этим букетом, и говорил, что не понимает, что ничего не понимает, что он же собирался сегодня все решить. А мать варила ему кофе, гладила по голове и говорила: значит, не любила, сынок. Значит, нашла себе кого-то. Такие всегда находят.

— Ты мне тогда сказала: такие всегда находят, — произнес Артем. — Я на этой фразе восемь лет прожил. Я по этой фразе баб выбирал. Я по ней людей на работу нанимал.

— Я не знала еще, — быстро сказала мать. — Письмо пришло много позже, следующей зимой, я тебе не врала тогда, я правда не знала.

— Ты не врала тогда, — согласился он. — Ты просто уже все за меня решила. Письмо ничего не изменило, оно просто дало тебе бумажку.

Он встал и подошел к окну. Во дворе мальчишки гоняли мяч между тополей, и один орал на другого за неправильно назначенный штрафной.

— У него твой вихор, — сказал Артем, не оборачиваясь. — Тот самый, который ты мне мочила перед фотографиями.

За спиной стало очень тихо.

— Тема.

— Его зовут Михаил Артемович. Ему семь лет. Он ест только гречку и не боится чужих. Он сегодня сказал мне «врешь» и был прав.

Мать опустилась на колени прямо на вытертый палас.

— Прости меня, сынок. Я каждый день молилась, чтобы ты узнал. Но время шло, и я уже не могла признаться. Думала, ты возненавидишь меня навсегда.

Артем смотрел на мать, стоящую на коленях, и чувствовал, как внутри все переворачивается.

Он хотел кричать, крушить мебель, уйти и хлопнуть дверью так, чтобы посыпалась штукатурка. Он хотел сказать ей то единственное, что убило бы наверняка: что она сделала с чужим ребенком ровно то, что с ней сделал отец.

Но вместо этого он поднял мать с пола, отвел на диван и посадил.

— Не надо на коленях, — сказал он глухо. — У тебя суставы.

— Тема...

— Я приеду завтра. Мы поговорим еще. Но сейчас мне нужно это переварить, и я тебе сейчас наговорю такого, чего потом не отменишь.

Он вышел в подъезд, прикрыв за собой дверь. Прислонился лбом к холодной стене и стоял так минуту, сжимая в руке измятое письмо.

Потом расправил его на колене, сложил вчетверо и убрал в карман.

В кармане завибрировал телефон. Артем взглянул на экран: незнакомый номер. Ответил машинально.

— Артем Викторович Ковалев? — спросил незнакомый женский голос, приятный и официальный. — Вас беспокоят из отдела опеки и попечительства. Мы получили заявление о том, что в семье гражданки Соколовой Анны Дмитриевны может находиться ребенок, чьи права...

— Что? — перебил Артем, чувствуя, как леденеет спина. — Какое заявление? От кого?

— Заявление анонимное, — ответил голос. — Но для проведения проверки нам необходимо ваше содействие. Вы указаны как предполагаемый отец.

Он остановился на площадке между третьим и вторым.

Он узнал о существовании сына девять часов назад. Он не сказал об этом никому, кроме матери, пять минут назад. Аня не говорила никому восемь лет.

— Кто? — почти выкрикнул Артем. — Кто это сделал?

Тишина. А потом короткие гудки.

Артем перезвонил. Номер был недоступен.

Он сбежал по лестнице через две ступеньки, выскочил во двор, распугав мальчишек с мячом, завел мотор. Машина сорвалась с места, оставляя за собой запах горелой резины.

В голове билась одна мысль: кто-то хочет отобрать у него сына. И этот кто-то знает про них все, включая то, чего девять часов назад не знал сам Артем.