Глава 2. Три секунды
— Аня.
Он произнёс её имя тихо, но она услышала так, будто он крикнул. Голос стал ниже за эти годы, взрослее, но интонация — та же, чуть надломленная на последней букве, и от этого надлома у неё предательски задрожали колени.
— Артём, — ответила она ровно. Слишком ровно. Так говорят, когда внутри всё летит в пропасть, а снаружи держишь лицо из последних сил.
Мишка выглянул из-за её ноги, разглядывая незнакомого дядю с открытым детским любопытством. Артём опустил взгляд к нему — и Аня физически почувствовала, как он считывает: тёмные волосы, вихор на затылке, серые глаза с зеленью, упрямая складочка у губ, когда мальчик что-то решает. Своё. Он считывал в чужом ребёнке своё, и лицо его белело на глазах.
— Сколько ему? — спросил он глухо, не отрывая глаз от сына.
Три секунды. У неё было ровно три секунды, чтобы соврать. Сказать «шесть», сказать «это племянник», сказать что угодно, схватить Мишку и уйти, раствориться в золотом парке, как она уже однажды растворилась. Она умела исчезать. Она была в этом мастером.
— Артём, не надо, — сказала она вместо этого. — Не здесь.
— Сколько. Ему. Лет. — Каждое слово он клал отдельно, как камень.
— Дядя, а мне четыре! — гордо сообщил Мишка, растопырив пальцы, и тут же смутился, что одного не хватает, и прижал большой ладошкой. — Скоро пять!
Тишина, которая настала, была почти осязаемой. Артём медленно присел на корточки, оказавшись с мальчиком лицом к лицу, и Аня видела, как ходят желваки под его скулами, как он борется с чем-то огромным.
— А как тебя зовут? — спросил он, и голос дрогнул на середине.
— Миша. Михаил Артёмович, — выговорил сын по слогам своё полное имя, которым ужасно гордился.
Аня закрыла глаза. Вот и всё. Она сама, четыре года назад, вписывая в свидетельство отчество, не смогла солгать хотя бы в этой строке. Оставила ему единственную ниточку к отцу, о котором Мишка не спрашивал, потому что мама говорила: папа далеко. И вот это «далеко» стояло сейчас на корточках перед его сыном, и по лицу взрослого мужчины текло что-то, чего он сам, кажется, не замечал.
— Михаил Артёмович, — повторил он шёпотом.
Он поднял на Аню глаза, и в них больше не было вопроса. Был только оглушённый, обвиняющий, раздавленный смысл: ты знала. Все эти годы ты знала и молчала.
— Пойдём, Миш, — Аня взяла сына за руку, — нам пора, солнышко.
— Аня. — Артём выпрямился, и в голосе лязгнул металл, тот самый, которым, наверное, он теперь ломал людей на переговорах. — Ты не уйдёшь. Не в этот раз.
— Мам, а мы куда? — Мишка переводил взгляд с одного взрослого на другого, чувствуя недоброе, и нижняя губа его начала подрагивать.
Она сжала его ладошку крепче. Между ней и мужчиной, которого она восемь лет вычёркивала из себя, стоял их сын и ждал ответа. И бежать больше было некуда.