Глава 11. Отражение

Арсений стоял в проёме, и снег на его плечах действительно не таял — в комнате было тепло, а снег лежал, белый, сухой, будто он принёс зиму с собой и она не желала с ним расставаться.

— Роман, — сказал он ровно. — Ты в моём доме.

— В доме, который должен был стать моим, — Роман не встал. Даже не повернулся целиком, только голову повернул, и в этом было столько отработанного презрения, что я поёжилась. — Ты опоздал, кузен. Мы уже почти договорились.

— Мы ни о чём не договорились, — сказала я слишком быстро и слишком громко.

Арсений вошёл. Не спеша, как человек, который знает, что дверь закроется сама. Снег с плеч он снял одним движением — ладонью, небрежно, — и стряхнул на пол, прямо на паркет, и я почему-то запомнила это: он никогда не позволял себе ничего подобного.

— Встань, — сказал он.

— Что?

— Встань, — повторил Арсений всё так же ровно. — Ты сидишь в моём кресле, у моего камина, с моими бумагами. Встань.

Роман встал. Медленно, с достоинством, поправляя пиджак, и я увидела, как между ними двумя провисла какая-то невидимая струна — натянутая до звона, готовая лопнуть.

— Ты слышал, — сказал Роман.

— Слышал.

— И? — Роман улыбнулся. — Скажешь, что четвёртого пункта нет? Скажешь, что она не подписывала? Я привёз копию из нотариальной конторы, Арсений. Заверенную. Там всё, до последней запятой.

— Пункт есть, — сказал Арсений.

Я обернулась к нему. Он не смотрел на меня. Он вообще не смотрел в мою сторону — как будто меня в комнате не было, как будто я была предметом мебели, о котором спорят двое мужчин.

— Арсений, — позвала я.

— Пункт есть, — повторил он, — но трактуется он не так, как ты его читаешь. Там написано: «в случае расторжения брака ранее установленного срока». Расторжения, Роман. Развода. А развода не будет.

— Не будет? — Роман поднял бровь. — До первого марта — двадцать шесть дней. Или ты собрался держать её здесь силой?

— Первого марта брак заканчивается сам, — сказал Арсений. — По условиям договора. Это не расторжение. Это истечение срока. Пункт четвёртый не применяется.

Повисла тишина. Я слышала, как в камине оседает полено — тихо, с шелестом.

Роман засмеялся. На этот раз долго, с удовольствием, и от этого смеха у меня заныло под ложечкой.

— Истечение срока, — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Ах ты ж. Ах ты ж, какой молодец. Ты это сам придумал или юрист подсказал? Нет, не отвечай, я знаю, что юрист. Тот же, что составлял договор, да? Тот же, что вписал пункт четвёртый. — Он покачал головой. — Знаешь, что я думаю? Я думаю, что вы с ним составили этот договор так, чтобы у неё не было ни одного выхода. Ни одного, кроме тебя.

— Уходи, — сказал Арсений.

— Я уйду. — Роман взял со стола свой лист, сложил его вчетверо, аккуратно, и убрал во внутренний карман. Второй лист — тот, с отказом, — он оставил лежать. — Но сначала я скажу ей то, что она должна знать, а ты не скажешь никогда.

— Роман.

— Она имеет право знать, в каком доме живёт.

— Роман, — повторил Арсений, и в его голосе появилось что-то такое, отчего у меня волоски на руках встали дыбом. — Не смей.

— Отражение, — сказал Роман, глядя на меня, и голос его стал тихим, почти ласковым. — Помните, я говорил? У него нет отражения. Хотите проверить? — Он кивнул на трюмо у стены, старое, с потемневшим стеклом, в котором сейчас отражались и я, и он, и камин, и кресло. — Подойди к зеркалу, кузен. Просто подойди.

Арсений не двинулся.

— Вот, — сказал Роман удовлетворённо. — Вот и всё, что нужно знать.

— Это старая история, — сказал Арсений, и впервые за весь вечер я услышала в нём усталость. Настоящую, тяжёлую, как будто он нёс её на плечах дольше, чем стоял этот дом. — Старая и глупая. Ты тридцать лет путаешь зеркала с совестью, Роман. Отражения нет у тех, кто не хочет смотреть на себя. Это не про стекло.

— Красиво, — сказал Роман. — Правда красиво. Ты всегда умел говорить. Скажи ей ещё что-нибудь. Скажи ей, почему твоя мать уехала из этого дома в одном пальто в январе. Скажи ей, почему в северном крыле до сих пор заколочена дверь в третью комнату. Скажи ей, почему ты не можешь продать дом, не можешь его заложить, не можешь уехать отсюда дальше чем на сутки. — Он сделал паузу. — Скажи ей, что случилось с твоим братом.

Я услышала, как Арсений выдохнул. Очень тихо. Но я услышала.

— Хватит, — сказала я. Голос у меня сорвался, и я сама не поняла, кому это адресовано — ему или мне самой. — Хватит. Оба. Я не хочу знать ничего… — Я замолчала, потому что это была ложь. Я хотела знать всё. Всё, сразу, до дна.

Роман надел пальто. Застегнулся — медленно, сверху вниз, пуговица за пуговицей, и это было почти издевательство.

— Вера Андреевна, — сказал он у двери. — Моё предложение в силе. Тридцать дней, с момента, как вы уедете. Я не тороплю. — Он посмотрел на Арсения. — А тебе я скажу вот что. Ты можешь сколько угодно цепляться за формулировки. Но дом — он ведь тоже умеет считать. До первого марта. Двадцать шесть дней. Посмотрим, кто из нас к этому сроку окажется прав.

Дверь за ним закрылась без хлопка — мягко, почти вежливо.

Мы остались вдвоём. Я стояла посреди гостиной, в свитере, который вдруг стал тесным, и смотрела на Арсения, а он смотрел на огонь.

— Скажи мне, что он врёт, — сказала я.

— Он не врёт.

— Хорошо. — Я выдохнула. — Хорошо. Тогда скажи мне правду.

— Какую?

— Любую. — Я подошла ближе. — Начни с той, которую проще.

Он долго молчал. Так долго, что я успела сосчитать трещины в паркете у его ног — семь, и одну длинную, от камина до окна.

— Мой брат умер в этом доме, — сказал он наконец. — В январе. Двадцать лет назад. Мне было двенадцать.

Я не сказала ничего.

— Он утонул, — сказал Арсений. — В пруду. Зимой. Лёд был тонкий, ему было сказано не ходить, он пошёл. — Он говорил ровно, без интонации, как читают давно заученный текст. — Мать уехала через неделю. В одном пальто, как Роман и говорит. Я остался. Не потому, что не мог уехать. Потому что не хотел.

— Почему?

— Потому что если уехать, — сказал он, — то это всё равно что сказать: его здесь больше нет. А он здесь. — Он поднял на меня глаза. — Я не сумасшедший, Вера. Не смотри так. Я знаю, что его нет. Но дом помнит. Дом всегда помнит.

— А северное крыло?

— Третья комната — его. — Он отвернулся. — Я туда не хожу.

— И мне не разрешил.

— И тебе не разрешил.

— Я туда ходила, — сказала я.

Он медленно повернул голову.

— Знаю, — сказал он. — Я видел следы.

— И ничего не сказал.

— Я ждал, когда ты скажешь сама.

Я засмеялась — коротко и зло, и этот смех мне самой не понравился.

— Мы прекрасно устроились, — сказала я. — Ты ждёшь, когда я скажу. Я жду, когда ты скажешь. Мы двое взрослых людей, которые живут в одном доме и играют в молчанку, как…

— Как муж и жена, — сказал он.

— Мы не муж и жена.

— Нет, — согласился он. — Мы гораздо хуже.

Он подошёл. На шаг, не больше, но я вдруг почувствовала, как между нами стало тесно, как будто воздух в комнате кто-то выкачал и оставил ровно столько, чтобы хватило на двоих, впритык.

— Скажи мне одну вещь, — проговорил он. — Только честно. Ты подпишешь его бумагу?

— Я не знаю.

— Вера.

— Я не знаю, — сказала я. — У меня брат. У меня Костя, которому через две недели ложиться под нож, и я не могу позволить себе роскошь быть гордой. Ты понимаешь это? Ты сидишь здесь, в своём доме, с видом на пруд, и рассуждаешь о формулировках, а я… — Я замолчала, потому что голос опять сорвался.

— Твоему брату ничего не угрожает, — сказал Арсений.

— Это ты сейчас так говоришь.

— Это я говорю тебе как человек, который уже оплатил операцию.

Я замерла.

— Что?

— Клиника в Германии. Доктор Берг. Ты называла его фамилию в первый вечер, когда мы обсуждали сумму, — ты думаешь, я не запомнил? — Он смотрел на меня спокойно. — Перевод ушёл три недели назад. Костя знает. Он мне звонил. Он, кстати, гораздо вежливее тебя.

— Ты… — Я не находила слов. — Ты не имел права. Ты не имел права решать это за меня. Ты не имел права трогать моего брата.

— Я не трогал твоего брата. Я заплатил за то, чтобы твой брат жил. — Он чуть склонил голову. — Разница есть.

— Разница в том, что теперь я тебе должна. — Я сказала это почти шёпотом, и вот тут мне стало по-настоящему страшно. — Понимаешь? Всё это время я думала, что у меня есть договор. Пункты. Сроки. Я думала, что я сторона в сделке. А ты… — Я показала на стол, на бумагу Романа, на всё сразу. — Ты просто купил меня целиком. И того, кто мне дороже всего. И даже не спросил.

— Я спросил бы. — Он сказал это тихо. — Если бы ты не смотрела на меня так, как смотришь сейчас, — я бы спросил.

— Как я смотрю?

— Как на человека, который вот-вот сделает тебе больно.

Я отвернулась. В окне было чёрно, и в чёрном стекле отражалась комната: камин, кресло, я — и он, за моим плечом. Отражение было. Он стоял в нём. Я видела его лицо, его плечи, его руку, которую он поднял и не опустил.

Отражение было. Я смотрела на него и чувствовала, как у меня отходит от сердца что-то старое и липкое, чему я не знала названия.

— Роман сказал, — проговорила я, — что у тебя нет отражения.

— Я слышал.

— Я вижу тебя в стекле.

— Видишь.

— Значит, он врёт.

— Он не врёт, — сказал Арсений. — Он просто не договаривает. — Он опустил руку. — В этом доме нет отражения у того, кто в нём хозяин. Только у гостей. — Он помолчал. — Роман тридцать лет приезжает сюда гостем и тридцать лет видит себя в каждом стекле. Это его и бесит.

Я обернулась. Он стоял там же, где стоял, и в его лице не было ни тени шутки.

— Ты сейчас серьёзно?

— Я сейчас серьёзно.

— Арсений, это… — Я поискала слово. — Это бред.

— Да, — согласился он. — Но это мой бред, и он в моём доме работает.

И тут зазвонил телефон. Не мой — мой лежал в кармане и был на беззвучном, — а тот, старый, на столике в коридоре, с диском и тяжёлой трубкой, о котором я думала, что он отключён ещё в прошлом веке.

Мы оба посмотрели в сторону коридора.

— Это ещё что? — спросила я.

— Не знаю, — сказал Арсений, и по тому, как он это сказал, я поняла, что он не шутит.

Он пошёл первым. Трубка звонила ровно, размеренно, с паузами, как метроном. Он снял её.

— Да.

Пауза. Я стояла рядом и слышала в трубке тонкий, далёкий голос — не разобрать слов, только интонацию: женскую, взволнованную.

Он положил трубку очень аккуратно, как кладут что-то, что может разбиться.

— Что? — спросила я.

— Костя в больнице. — Он повернулся ко мне. — С вечера. Давление упало, его положили. — Он сделал паузу. — И это не самое плохое. Операцию перенесли. Не через две недели. — Он посмотрел на часы. — Через четыре дня.

— Четыре дня, — повторила я.

— Четыре дня, — сказал он. — И, Вера. — Он взял меня за плечи, и я почувствовала, какие у него холодные руки. — Он подписал согласие. Он согласился оперироваться здесь. В области. Не в Германии.

— Почему?

— Потому что немецкая клиника отказывается от него. — Он сказал это очень тихо. — Я говорил с Бергом два часа назад. У Кости сердце, которое не переживёт перелёта. Ему нужен стол здесь. Завтра. Послезавтра. И деньги, Вера, теперь нужны другие. И их нужно больше.

Я стояла в тёмном коридоре, в двух шагах от старого телефона, и чувствовала, как рушится весь мой аккуратный план — тот, где я дотягиваю до первого марта, получаю деньги, уезжаю, и всё, и все свободны.

— Сколько? — спросила я.

Он назвал сумму.

Я закрыла глаза. Сумма была ровно та, которую предлагал Роман. До копейки. Как будто кто-то там, наверху, специально сводил счёты, чтобы всё сошлось в одной точке.

— Вот почему он приехал именно сегодня, — сказала я.

— Не думаю, — сказал Арсений. — Роман не знает про Костю.

— Он знает про тебя. Этого достаточно.

Я отступила от него, и его руки упали.

— Мне нужно подумать.

— Вера…

— Мне нужно подумать, — повторила я и пошла наверх.

Ночью я не спала. Лежала в темноте и смотрела в потолок, и в потолке тоже было окно, и в окне — небо без звёзд, сплошное, тяжёлое, как одеяло.

В голове было три числа. Четыре дня. Двадцать шесть дней. Тридцать дней. Три срока, как три капкана, и все они захлопывались, если я делала шаг не туда.

А ещё был пункт третий. «Не заходить в северное крыло дома».

Я заходила туда дважды. В первый раз — в конце января, из глупого, детского любопытства, и ничего не нашла, кроме пыли, чехлов и запаха мокрой штукатурки. Во второй раз — через неделю, уже зная, что делаю что-то не то, и тогда я нашла лестницу на второй этаж, узкую, винтовую, и наверху — дверь с заклеенным замком.

Я не стала её открывать тогда. Я испугалась. Не темноты — а того, что за дверью кто-то есть. Я стояла на площадке и слушала, как внизу, в доме, идёт жизнь: скрип, шаги, далёкий голос Арсения, звон посуды. И в этой тишине наверху, за дверью, кто-то тоже слушал меня.

Я тогда спустилась и больше туда не ходила.

Сегодня я встала, надела свитер поверх пижамы, взяла фонарик — тот, что лежал в ящике на кухне, для отключений света, — и пошла.

Дом ночью другой. Днём он притворяется — широкие коридоры, светлые окна, лепнина, за которую я когда-то, в первый вечер, приняла его за музей. Ночью он перестаёт притворяться. Ночью он дышит. Я шла по южному крылу и слышала, как за спиной, в двух шагах, кто-то осторожно переступает с ноги на ногу, и я знала, что это паркет, знала совершенно точно, и всё равно шла быстрее.

На границе крыльев была дверь — та самая, которую я нарушила в феврале. Она была приоткрыта. Я точно помню, что закрывала её. Я помню, как повернула ручку и услышала щелчок.

Я толкнула её. За дверью стоял холод — не зимний, а другой, подвальный, ровный, будто там никогда не было ни отопления, ни лета.

Винтовая лестница. Восемнадцать ступеней — я считала в прошлый раз, и в этот раз тоже считала, и опять вышло восемнадцать.

Дверь наверху была открыта.

Я стояла на площадке и смотрела на неё, и фонарик в моей руке дрожал так, что пятно света прыгало по стене. Замок был сорван. Не отклеен — сорван, с мясом, вместе с куском дерева, и щепки лежали на полу, свежие, светлые.

Я вошла.

Комната оказалась не комнатой. Галереей — длинной, узкой, во всю ширину крыла, с рядом окон, забранных решётками, и стенами, сплошь увешанными картинами. Портреты. Десятки. В тяжёлых рамах, в пыли, кое-где с чехлами, сдёрнутыми до половины, будто кто-то начал открывать их и бросил.

Я пошла вдоль стены, поднимая фонарик то к одному лицу, то к другому. Мужчины в сюртуках, женщины в платьях с высокими воротниками, дети. Все смотрели прямо, и у всех было одно и то же выражение — не надменное, нет. Внимательное. Как будто каждого из них в момент написания кто-то окликнул по имени.

Я дошла до конца галереи.

Последний портрет висел отдельно, на торцевой стене, и был больше остальных. Я подняла фонарик.

И остановилась.

С портрета смотрела я.

Не похожая. Не «такое же лицо, как у меня бывает на старых фотографиях». Я. Мои глаза, мой упрямый подбородок, та самая родинка над левой бровью, из-за которой я в школе ненавидела фотографироваться. Волосы убраны иначе, платье тёмное, старинное, с кружевом у горла, — но лицо было моё.

Я стояла и смотрела, и время шло куда-то вбок, и его не было.

Потом я увидела табличку. Маленькую, медную, привинченную к раме снизу. Я наклонилась, посветила.

«В. А. Северова. 1991».

Вера Андреевна. Моё имя. Мои инициалы. Моё отчество.

Я выпрямилась слишком резко и ударилась плечом о стену. Фонарик качнулся, и свет ушёл на соседнюю стену, и там, в стекле портрета, я увидела отражение галереи — длинный ряд окон, ряд картин, и в конце, у самой двери, — фигуру.

Я обернулась.

Дверь была пуста.

Я стояла, прижавшись спиной к холодной стене, и держала фонарик обеими руками, и в горле у меня было так сухо, что я не могла сглотнуть.

— Арсений? — сказала я. Голос вышел тонкий, жалкий. — Арсений, это не смешно.

Тишина.

А потом, очень близко, из-за моей спины, из стены, из портрета, из ниоткуда — спокойный, вежливый, незнакомый женский голос:

— Наконец-то. Я ждала тебя, Вера Андреевна. Двадцать шесть дней.