Глава 1. Три пункта и одна подпись

Договор был на трёх листах, и я подписала его, не читая.

Мне потом много раз говорили, что так нельзя. Я знаю, что нельзя. Я тоже так думала — ровно до того дня, когда врач вышел из палаты, снял очки и сказал, что операцию можно сделать, и что стоит она столько, сколько наша семья не заработала за всю жизнь, вместе взятую, включая покойного деда.

Так что я подписала.

Контора называлась «Вейн и сыновья», сыновей не наблюдалось, а сам Вейн был похож на аккуратно одетую цаплю. Он развернул ко мне листы, положил рядом перо и сказал:

— Три существенных условия, госпожа Ланн. Я обязан прочитать их вслух.

— Читайте.

— Пункт первый. Брак заключается сроком до первого дня весны и в этот день прекращается сам, без прошений и разбирательств.

— Хорошо.

— Пункт второй. Стороны обязуются не вступать друг с другом в отношения чувственного или сердечного свойства. — Он поднял глаза. — Формулировка старая, я её не сочинял.

— Хорошо.

— Пункт третий. Госпоже Ланн запрещается входить в северное крыло дома.

Я подняла голову.

— Почему?

— В договоре не сказано.

— А вы знаете?

— Я знаю, госпожа Ланн, что за двадцать лет службы у этой семьи я задал два лишних вопроса, и оба раза жалел. — Он подвинул ко мне перо. — Ваш брат в лечебнице святого Кевра. Деньги будут переведены туда в течение часа после подписи. Не после свадьбы. После подписи.

Я взяла перо.

Подписи на таком договоре не сохнут — они впитываются. Чернила ушли в бумагу за секунду, а по моему запястью, от основания ладони вверх, протянулась тонкая серебряная линия, как царапина, только не больно. Я потёрла её пальцем. Не стёрлась.

— Это печать, — сказал Вейн. — Пока условия соблюдаются, вы её не чувствуете.

— А если не соблюдаются?

— Тогда чувствуете.

Его звали Адриан Морвейн, и я увидела его впервые за три часа до собственной свадьбы.

Он приехал сам, без слуг, в холл лечебницы, где я сидела у палаты брата. Высокий, темноволосый, в чёрном костюме старого кроя, который сейчас уже не носят. Он не поздоровался. Он посмотрел сначала на дверь палаты, потом на меня и спросил:

— Ему сколько?

— Четырнадцать.

— Он знает, откуда деньги?

— Он знает, что я выхожу замуж по любви, — сказала я. — И если вы сейчас войдёте туда и скажете ему что-то другое, я разорву договор и найду деньги иначе.

— Как?

— Не знаю. Найду.

Он посмотрел на меня внимательнее. Первый раз по-настоящему.

— Хорошо, — сказал он. — По любви так по любви.

И вошёл в палату, и просидел там сорок минут, и когда я потом заглянула, Тим смеялся. Мой брат, который последний месяц не смеялся вообще, лежал и смеялся, а этот человек в чёрном костюме сидел на стуле и что-то рассказывал ему про лошадей.

Вот тогда мне стоило насторожиться. Я вместо этого умилилась. Дура.

Свадьба заняла двадцать минут. Дом я увидела вечером.

Он стоял за городом, на холме, и был огромный: три этажа, высокие окна в два человеческих роста, и снег вокруг лежал нетронутый, без следов, будто здесь никто не ходит. Внутри — тепло, янтарный свет ламп, тяжёлые ковры, запах воска и старого дерева. Красиво так, что у меня заболели глаза.

Экономку звали госпожа Тольк. Она приняла мой единственный чемодан двумя руками, будто он был из хрусталя.

— Ваша комната на втором, госпожа Морвейн. Юго-восточная сторона, утром солнце.

— А его?

— Напротив.

— А северное крыло?

Госпожа Тольк поставила чемодан.

— В северном крыле не топят, — сказала она. — Там нечего смотреть, госпожа.

По дороге наверх мы прошли галерею. Портреты в тяжёлых рамах: мужчины Морвейны, все темноволосые, все с одинаково прямыми плечами. Женщин было три.

У четвёртой рамы холст был чистый. Не пустой — именно чистый, свежий, натянутый недавно, и на нижней планке ещё держалась медная табличка.

«Э. М.» и две даты. Вторая — позапрошлой зимой.

— А это кто? — спросила я.

Госпожа Тольк прошла мимо рамы, не сбившись с шага.

— Комната направо, госпожа. Вода горячая до полуночи.

Первую неделю мы почти не пересекались. Он вставал раньше, возвращался поздно. Мы завтракали за одним столом дважды и оба раза молчали.

На восьмой день я нарушила своё первое правило — не своё, его: я спросила про дом.

— Дом строил дед, — сказал Адриан, не отрываясь от бумаг. — Он был человек с фантазией и без вкуса. Отсюда окна.

— Мне нравятся окна.

— Значит, у вас тоже нет вкуса.

— Зато есть глаза.

Он поднял голову. И — я это отчётливо помню — у него на секунду дрогнул угол рта.

— Госпожа Морвейн, — сказал он, — вы понимаете, что мы не обязаны разговаривать?

— Понимаю. Мы обязаны не влюбляться. Про разговоры в договоре ничего.

— Я перечитаю.

— Перечитайте.

Он ушёл. А я осталась сидеть за столом и очень чётко осознала, что мне это понравилось. Спор понравился. И что за пять минут разговора я узнала о нём больше, чем за неделю молчания.

Через день я всё-таки поймала госпожу Тольк на кухне, когда она была занята руками и не могла уйти.

— Кто такая Э. М.?

Нож у неё в руке не дрогнул. Она дорезала лук, ссыпала его в миску и только потом ответила:

— Первая жена господина Адриана.

— А почему портрет пустой?

— Потому что его сняли.

— Кто снял?

— Он.

— Когда?

Госпожа Тольк взялась за следующую луковицу.

— В ту же ночь, госпожа, — сказала она. — Прямо в ту же ночь, руками, и рама была на месте к утру. — Она подняла на меня глаза, и они были красные, и не от лука. — Не спрашивайте меня больше. Я его вырастила. Я не смогу вам врать, а правду мне говорить нельзя.

Дальше пошли дни, из которых складывается жизнь: завтраки, снег за окном, письма от Тима — сначала карандашом, кривые, потом ровнее, потом «мне разрешили вставать». Я перечитывала их по три раза.

А по ночам в северном крыле кто-то ходил.

Я услышала это на семнадцатую ночь. Не шаги — звук был мягче, будто кто-то в носках прошёл по половице и остановился. Дом старый, дом скрипит, я себе это объяснила за полминуты и заснула.

На девятнадцатую ночь я услышала, как в северном крыле играют на фортепиано.

Три ноты. Одна за другой, с паузами, будто кто-то пробует пальцем, помнит ли он.

Я села в кровати. Дом молчал. Я ждала минут двадцать, и больше ничего не было, а потом я всё-таки встала и вышла в коридор.

Коридор второго этажа упирается в дверь. Дверь в северное крыло — обычная, деревянная, без замка. Я стояла перед ней босиком и смотрела на серебряную линию у себя на запястье.

Линия была тёплой.

Не горячей. Просто тёплой, как бывает тёплой кожа под кольцом, которое давно не снимали. Я даже не дотронулась до двери. Я просто подошла и подумала о том, чтобы войти.

Печать среагировала на мысль.

— Не ходите туда.

Я обернулась.

Адриан стоял в конце коридора, у лестницы. В рубашке, без сюртука, с лампой в руке. Свет шёл снизу вверх, и лицо у него было незнакомое.

— Там кто-то играл, — сказала я.

— Там никого нет.

— Я слышала три ноты.

— Госпожа Морвейн.

— Мия, — сказала я. — Меня зовут Мия. Мы, вообще-то, женаты.

Он подошёл. Медленно, будто каждый шаг обдумывал отдельно, и остановился на расстоянии в ладонь — я потом много раз вспоминала эту ладонь пустого воздуха, потому что она была совершенно сознательная, он её удерживал.

— Мия, — сказал он. — В договоре три пункта. Два из них написаны, чтобы вам было спокойно. Третий написан, чтобы вы остались живы. Если однажды придётся выбрать, какой нарушить, нарушайте второй.

У меня внутри что-то оборвалось и полетело вниз.

— Что там? — спросила я шёпотом.

Он не ответил. Он поднял руку — и на секунду мне показалось, что он сейчас коснётся моей щеки. Он опустил её обратно.

— Спокойной ночи, — сказал он и пошёл к себе.

Я вернулась в комнату, легла и до утра смотрела в потолок.

А утром, когда я спустилась завтракать, на моей тарелке лежал ключ.

Старый, длинный, с бородкой в форме буквы «М». Госпожа Тольк, накрывая на стол, глянула на него и уронила ложку.

— Кто его положил? — спросила я.

Она подняла ложку и вышла из столовой очень быстро, а через полминуты я услышала, как хлопнула дверь в кухню и как её там начало трясти.

Адриан вошёл через четверть часа. Сел, развернул салфетку, потянулся за кофе.

Ключ он увидел на середине движения.

Кофейник вернулся на стол так аккуратно, что не звякнул. Я никогда не видела, чтобы человек так быстро становился белым.

— Мия, — сказал он, не отрывая глаз от ключа. — Скажите мне честно. Вы вчера открывали ту дверь?

— Нет.

— Точно нет?

— Точно.

Он наконец поднял голову.

— Тогда у нас проблема, — сказал он. — Потому что этот ключ лежит в северном крыле. С той стороны.