Глава 4. Ужин с ветром

Мне понадобилось сорок минут, чтобы дойти от своей двери до конца коридора, и еще полчаса – чтобы вернуться обратно. Дом перестраивался на ходу. Стены, которые я запомнила по пути в кабинет Хозяина, теперь выглядели иначе: деревянные панели сменились серым камнем, на котором в такт моим шагам вспыхивали узоры. Свечи горели не там, где я их оставила. Лестница, по которой я поднималась, вела теперь вниз.

Я остановилась посреди галереи, держа шарф на плечах, и спросила у пустоты:

– Ты меня проверяешь или выпендриваешься?

Пустота, разумеется, не ответила. Но я готова была поклясться, что морозный узор на ближней стене сложился в нечто, подозрительно похожее на улыбку.

– Ладно. – Я прижала ладонь к камню. – Я найду путь сама. Просто чтобы ты знал: если я заблужусь и умру с голоду, это будет на твоей совести. Той самой, которой у тебя, судя по всему, нет.

Камень под рукой потеплел. Всего на градус. Я уверила себя, что мне это показалось.

Я шла, и дом играл со мной в поддавки. Иногда я узнавала повороты – и тогда коридор вдруг петлял, будто извиняясь. Иногда передо мной вырастала дверь, которую я могла бы поклясться, не было секунду назад. Я открывала ее – и находила за ней то, чего не искала: библиотеку с книгами, стоящими корешками внутрь; комнату, где на столе стоял остывший чай на две чашки; еще одну комнату, где на кровати лежало платье из серебристой ткани, точно мой размер.

Я не стала его трогать. Но запомнила, где оно висит.

К ужину я дошла. Сама. Мне почти не пришлось лгать себе, что я не искала подсказок.

Столовая оказалась огромной, как недостроенный собор. Потолок терялся где-то в вышине, а вместо стен – окна от пола до потолка, за которыми синел бесконечный зимний вечер. Снег падал прямо за стеклом, крупными хлопьями, и на миг мне показалось, что окна не застеклены вовсе, что снег летит прямо сквозь стены. Я подошла ближе. Протянула руку.

– Не советую, – раздался голос сзади.

Я обернулась. Он сидел во главе длинного стола – так далеко, что я едва различала черты лица. Только пепельные глаза, которые, кажется, светились даже в полумраке.

– Там – не снег, – сказал он. – Там – ветер. Тот, что дует между мирами. Если коснешься – дом тебя вытолкнет, чтобы не отпустить его. Дом умеет быть благодарным. И беспощадным.

Я убрала руку.

– А ты? – спросила я, шагнув к столу. – Ты умеешь быть благодарным?

Он не ответил. Сдвинул бровью стул напротив себя – стул сам отъехал, выжидающе. Я села. На столе стояло кресло... нет, не кресло. Я осеклась. На длинной деревянной столешнице стояли тарелки, кубки, блюда с дымящейся едой, от которой пахло домом – так, как не могло пахнуть в этом белом мире. Печеные яблоки. Хлеб. Мясо, подрумяненное до золотой корочки. И хрустальный кувшин, в котором плескалась вода, теплая на вид.

– Ты приготовил это сам? – спросила я, не в силах скрыть удивление.

– Нет. – Он взял кубок, повертел в руках. – Дом готовит. Я только распоряжаюсь. Хотя признаюсь, меню я утверждал.

Он сделал глоток. Я смотрела, как движется его кадык, как пальцы держат стекло – без перчаток, впервые. И впервые заметила, что на его левом запястье, под краем рукава, – темная полоса. Не татуировка. Похоже на шрам, старый, едва белеющий.

– Ты не ешь, – заметил он низким голосом. – Боишься, что отравлено?

– Боюсь, что не отравлено.

Он хмыкнул. Впервые я слышала, как он смеется – если это можно было назвать смехом. Звук был короткий, сухой, как треск льда.

– Разумно. Но ты – четвертая, кто сел за этот стол. Первые трое ели. И все трое, заметь, вернулись домой.

Я наколола на вилку кусок яблока. Поднесла к губам. Замерла.

– Ты сказал, их было три. И все не подошли. – Я отправила яблоко в рот, прожевала. Оно оказалось теплым, пряным, сладким до головокружения. – А что, если я доем – и стану четвертой, кому ты скажешь «не подошла»?

– Тогда ты вернешься домой. – Он поставил кубок и посмотрел на меня в упор. – А если доешь и подойдешь – не вернешься никогда.

Я потянулась за вторым куском. Демонстративно медленно.

– А если не доем?

– Тогда я сам приду за тобой. – Его губы дрогнули. – Ты помнишь, что я обещал про шарф?

Мы смотрели друг на друга через стол, через пар, поднимавшийся над блюдами, через хлопья снега за окнами. И я вдруг поняла, что не могу отвести взгляд. Что впервые за четыре дня я не хочу смотреть в сторону.

– Ты так и не спросил, – сказала я, отложив вилку. – Как меня зовут.

– Я знаю, как тебя зовут. – Он поднялся, обошел стол. Медленно, как будто давая мне время сбежать. Но я не сбежала. – Я знаю твое имя с той секунды, как ты ступила на снег. Я знаю твое имя лучше, чем ты сама. – Он остановился в двух шагах. – Вопрос не в том, как тебя зовут. Вопрос в том, как ты ответишь, когда я позову.

Он протянул руку. Ладонью вверх. На левом запястье шрам был теперь совсем близко – и я увидела, что это не шрам. Это след от чего-то, что держало его крепко и долго. Кольцо. Или цепь.

– Прикоснись, – сказал он. – Если хочешь узнать, что будет после тридцать шестого дня.

Я смотрела на его открытую ладонь. За спиной, в окнах, ветер между мирами выл и бился, как живой. И я понимала, что одно прикосновение изменит все – и что я уже решила, еще до того, как он протянул руку.

Я подняла свою ладонь. Шарф соскользнул с плеча на пол.

И в ту секунду, когда мои пальцы были в миллиметре от его, в столовую ворвался ветер – настоящий, ледяной, с запахом горелого дерева. Он опрокинул кувшин, погасил половину свечей, а на подоконнике, у самого окна, оставил мокрое пятно в форме человеческой ладони.

Хозяин Зимы отдернул руку. Лицо его стало белым, как снег за окном. И я услышала, как он прошептал одно-единственное слово – слово, которого я не знала, но от которого шевельнулись волосы у меня на затылке.

– Он знает.

Я обернулась к окну. За стеклом, в белой круговерти, стояла фигура. Человеческая. Высокая. С длинными волосами, развевающимися против ветра. И глаза у этой фигуры были черные – абсолютно, без белков, без зрачков. Как два колодца, в которых тонет свет.

Фигура подняла руку и помахала. Мне.

– Кто это? – спросила я, не оборачиваясь.

Тишина. Я повернулась к Хозяину Зимы. Он стоял неподвижно, глядя на окно, и впервые за четыре дня в его пепельных глазах я увидела не холод и не тепло. А страх.

– Это, – сказал он глухо, – тот, ради кого я и держу невест. Сорок дней. Чтобы он успел найти то, что ищет, в другом месте.

Он шагнул ко мне, схватил за плечи, развернул к себе. Слишком близко. Его дыхание обожгло щеку.

– Тридцать шесть дней, – сказал он. – Не выходи из комнаты. Не подходи к окнам. Не отвечай, если он позовет тебя по имени. Потому что если он узнает твое настоящее имя – я не смогу тебя защитить. Даже от самого себя.

За спиной, в окне, фигура постучала по стеклу. Костяшками. Раз. Другой.

И я услышала голос. Тонкий, свистящий, как ветер в щели, – но отчетливый. Он не сказал мое имя. Он сказал другое. Он сказал:

– Отдай ей шарф. Или я заберу у тебя все.

Хозяин Зимы сжал мои плечи сильнее. Так, что стало больно. И прошептал:

– Не оборачивайся. Что бы он ни говорил. Не оборачивайся.

Но я уже знала, что обернусь. Потому что в голосе у окна, в этом свистящем, змеином шипении, я услышала то, чего не могла услышать ни в чьем другом голосе за всю свою жизнь.

Свой собственный голос.