Глава 2. Третий день

Я говорила себе, что сбегу на третий. Говорила вчера, говорила сегодня утром, говорю сейчас — стоя посреди комнаты, которая была слишком красивой, чтобы в ней можно было нормально жить. Потолок в ледяных розетках, окно во всю стену, а за ним — белая равнина без единого ориентира. Там, где должно было быть солнце, висело что-то мутно-жемчужное, не дающее ни света, ни тени.

Я сбегу на третий день. То есть сегодня. То есть прямо сейчас.

План был прост до неприличия. Я приехала сюда не одна — в санях, кроме меня, сидели ещё пять девушек. Пятая лишняя, шестая — какая разница. Нас всех привезли в это белое недоразумение, и если я умела что-то делать хорошо, так это растворяться. В подземке, в толпе, в чужом городе. Главное — не отсвечивать.

Я натянула рыжий шарф до самых глаз. Он был моим талисманом. С ним я не растворялась — с ним я была видна, но только та, кем я хотела казаться. Вот и сейчас: из-под шарфа торчал только нос.

Дверь в конце коридора, та самая, через которую меня привели вчера, оказалась заперта. Я её подёргала — без звука, без скрипа, просто мёртво. На всякий случай толкнула плечом. Бесполезно.

— Замок на словах, — раздалось сзади.

Я обернулась. В дверях моей комнаты стояла девушка. Я её видела вчера в санях — черноволосая, с острым лицом, сидела напротив и всю дорогу молчала, глядя куда-то мне за плечо. Только теперь она улыбалась, и улыбка у неё была недобрая.

— На что? — спросила я.

— На слове «отойди». Попробуй.

Я посмотрела на дверь. Потом на неё. Потом снова на дверь.

— Отойди, — сказала я тихо.

Замок щёлкнул. Я отшатнулась.

— Шутка, — сказала девушка. — Он открывается, если произнести любое слово добровольно и без страха. Ты только что это сделала. Поздравляю. Ты свободна.

Я моргнула. Дверь стояла приоткрытой. За ней был коридор, а в конце коридора — ступени, а за ступенями, я помнила по вчерашнему пути, — тяжёлые ворота, за которыми сани, а за санями — мир, где есть горячий чай, интернет и моя маленькая съёмная квартира на окраине.

— Дверь открыта, а ты стоишь, — заметила она. — Боишься, что рассеется? Произнеси ещё раз, для верности.

— А ты почему не уходишь? — спросила я.

Она посмотрела на меня с любопытством, как смотрят на забавную южную зверушку.

— Я не невеста. Я здесь по службе. Меня зовут Лёля. Присматриваю за теми, кто не умеет себя вести. — Она помолчала. — Вчера ночью ты, говорят, довела Хозяина до того, что у него в галерее снежинки полопались. Ты в курсе, что он триста лет ни на кого голос не поднимал?

Я натянула шарф плотнее.

— Я не поднимала. Я просто… разговаривала.

— Вот-вот. Разговаривала. Иди уже. Раз дверь открыта — беги.

Я сделала шаг к коридору. Потом остановилась.

— А что будет с тобой, если я сбегу?

Лёля не ответила. Она смотрела на меня недобрыми своими глазами, и в них снова было то самое, что я вчера не могла назвать. Я тогда не поняла, что это жалость. Сегодня я тоже ещё не поняла.

— Ничего со мной не будет, — сказала она наконец. — А вот тебя, если поймают, вернут обратно. И тогда у тебя останутся не сорок дней, а один. Тот, который будет длиться, пока ты не сломаешься. Слышала: не возвращают тех, кто подошёл? Так вот, сбежавших возвращают. Всегда. Это их правило. Хочешь знать, зачем?

Дверь за моей спиной стояла распахнутой. Коридор был пуст. Холодный воздух тянул из-за порога, снизу, от ворот, и пахло снегом и свободой.

— Зачем? — спросила я.

— Затем, — Лёля шагнула ближе и понизила голос, — что среди нас есть тот, кого он отпустил сам. Тридцать лет назад. Девушка из северной деревни, у которой не было ничего, кроме упрямства. Так вот, её потом нашли в её же деревне. Замёрзшей — посреди июля, на грядке с клубникой.

Она замолчала, давая мне осознать.

— А на лице у неё было счастливое лицо. — Лёля выдохнула. — Не спрашивай меня, как это возможно. Я и сама не знаю. Знаю только, что таких, кого он отпустил, было трое. И всех троих нашли. Никто не ушёл из этого дворца живым дальше, чем на сто шагов за ворота.

Я стояла, не глядя на неё. Смотрела в конец коридора, где тянулась белая равнина. До ворот было шагов сто, не больше.

— Он знает, что я хочу сбежать? — спросила я.

— Он всё знает. Он же Зима.

— С чего ты взяла?

Лёля улыбнулась той же недоброй улыбкой.

— С того, что дверь, на которой ты сейчас стоишь, открыл не я и не ты. Открой глаза, Женя. Её открыл он. И он ждёт, что ты через неё выйдешь.

Я посмотрела на дверь. Потом на порог.

За порогом, на белом снегу, лежал мой рыжий шарф. Тот самый. Который был на мне. Который я не снимала.

Я медленно подняла руку к шее. Там, где должна была быть тёплая вязаная петля, было голо и холодно. И я вдруг поняла, что не чувствую холода. Совсем. Как будто сорокадневный отсчёт уже начался, и что-то во мне уже сделало первый, незаметный шаг навстречу.

— Сорок дней, — сказала я вслух. — Тридцать семь, если считать, что два прошли.

— Тридцать семь, — кивнула Лёля. — Идёшь?

Я переступила порог. За мной, щёлкнув, закрылась дверь. Снег под ногами был плотный, как окаменевшая вата. Ворота впереди — чёрные, с морозным узором, на котором я разглядела, только подойдя ближе, не цветы и не завитки, а буквы. Мелкие, ровные, выведенные будто когтем:

«Ты уже не боишься холода. Осталось понять, чего ты боишься на самом деле. Возвращайся — поговорим».

Я прочитала. Перечитала. И впервые за три дня, кажется, почувствовала, что в этом белом мире, где всё молчит и не греет, есть кто-то, кто умеет читать мысли лучше, чем я — слова.

Я не повернулась. Я толкнула ворота.

Они не поддались. Я толкнула сильнее. Они распахнулись сами, и за ними — не белая равнина, как я ожидала, а тёмная, узкая комната без окон, и в ней — он.

Хозяин Зимы сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и держал в руке мой рыжий шарф. Тот самый. Он погладил вязаную петлю большим пальцем и поднял на меня глаза — пепельные, без зрачков, как зимнее небо.

— Сбежать хотела? — спросил он. — Я предупредил. Я же говорил: шарф мешает. Но ты не сняла.

Он замолчал. И в этой тишине я услышала, как за моей спиной, мягко и окончательно, закрылись ворота. Сорок дней. Я отсчитала их заново, от сегодняшнего утра, от этого кресла, от этих пепельных глаз.

Оставалось тридцать шесть.