Глава 1. Шестая лишняя

Меня зовут Женя Соколова, мне двадцать шесть, и я до сих пор считаю, что во всём виноват мужчина с рюкзаком.

Он стоял на «Пушкинской» в самом узком месте перехода, спиной к потоку, и смотрел в телефон. Рюкзак у него был размером с холодильник. Я обходила его слева, кто-то толкнул меня справа, я оступилась — и вместо плитки под ногой оказался снег.

Не сугроб на улице. Не наледь. Чистый, сухой, скрипучий снег, из тех, что бывает только при минус двадцати, и я стояла в нём по щиколотку в своих осенних ботинках, в пальто нараспашку, с наушником в одном ухе, и в этом наушнике продолжал играть подкаст про инвестиции.

Перехода не было. Москвы не было.

Была равнина, белая до горизонта, и над ней небо цвета несвежего молока. И в ста шагах — обоз: шесть саней, лошади в инее, люди в мехах.

Первая мысль у меня была: снимают кино.

Вторая: почему тогда так холодно.

Третья: и почему у них у всех такие лица.

Потому что лица у них были не киношные. Так не смотрят статисты. Так смотрят люди, которые едут куда-то, откуда, возможно, не вернутся, и уже несколько дней об этом молчат.

От обоза отделился человек. Немолодой, в шубе до пят, с посохом, на который он опирался всерьёз, а не для важности. Подошёл, посмотрел на мои ботинки, на моё пальто, на наушник.

— Из какого дома? — спросил он.

— В смысле?

— Из какого дома невеста? — повторил он терпеливо, как повторяют глухому.

— Я не невеста.

— Все так говорят.

Он развернулся и пошёл к саням, и я, потому что было минус двадцать и потому что стоять посреди белого поля в осеннем пальто — не стратегия, пошла за ним.

В санях сидели пять девушек. Молодые, красивые до одинаковости, укутанные в меха, и все пять смотрели на меня одинаково: с тем вежливым ужасом, с каким смотрят на человека, который сел в вагон в трусах.

— Подвиньтесь, — сказала я. — Пожалуйста.

Подвинулись.

Мне дали меховой плащ поверх пальто, и это было первое доброе дело, случившееся со мной в тот день. Плащ пах дымом и чужими духами. Я закуталась и первым делом полезла за телефоном.

Телефон был. Телефон работал. Двадцать три процента заряда, время — семнадцать сорок одна, дата — вчерашняя. Связи не было ни полоски, и не было даже той надписи, которая появляется, когда связи нет: экран показывал пустое место там, где обычно живёт оператор.

Я всё равно набрала маму. Послушала тишину. Убрала телефон обратно во внутренний карман, поближе к телу, потому что двадцать три процента — это, возможно, единственные двадцать три процента моей прошлой жизни, которые у меня остались, и садить их на панику было бы расточительно.

А потом я стала слушать.

Слушать оказалось полезно.

За два часа дороги я узнала следующее. Мы едем к Хозяину Зимы. Невест ему привозят раз в двенадцать лет. Привозят на сорок дней. Тех, кто за сорок дней не подошёл, возвращают домой с приданым и почётом — уехать невестой Хозяина и вернуться считается удачей, за таких потом сватаются наперебой. Тех, кто подошёл, не возвращают.

— Ну да, — сказала я. — Она же выходит замуж. Чего ей возвращаться.

Девушка напротив, самая младшая, с косой до пояса, посмотрела на меня и открыла рот.

Та, что постарше, положила ей руку на колено.

— Не надо, — сказала она.

— Что «не надо»? — спросила я.

Мне не ответили.

Я попробовала зайти с другой стороны. Меня этому научили на работе: если человек не отвечает на вопрос, задай ему соседний, на который отвечать не страшно.

— А как он выбирает? — спросила я. — Ну, по каким признакам. Красота? Родословная? Умение вышивать?

— Никто не знает, — сказала старшая. — Он просто однажды подходит и говорит: эта.

— И всё?

— И всё. Иногда на пятый день. Иногда на тридцать девятый.

— А если он вообще никого не выберет?

Девушка с косой всё-таки не выдержала.

— Тогда зима не кончится, — сказала она. — В прошлый раз он выбрал на седьмой день, и весна пришла в срок. А в позапрошлый не выбрал никого, и снег лежал до августа, и у нас в Смолье вымерло две деревни.

Старшая посмотрела на неё так, что та замолчала и уткнулась в мех.

Я сидела и пересчитывала в голове. Шесть девушек. Сорок дней. Целая страна, которая ждёт, кого из шести он ткнёт пальцем, потому что иначе у них не наступит апрель.

Больше в санях никто не разговаривал.

Дворец я увидела на закате, и он был красивый до неприличия. Не изо льда — из камня, но камень был белый с голубым, и все окна в нём горели голубым же светом, ровным и холодным, без единой тёплой искры. Ни одного факела. Ни одного очага. Дворец, в котором не жгут огонь.

Нас провели через двор, через галерею с арками, в зал, где ждали. Девушек поставили в ряд. Меня, поколебавшись, поставили в конец ряда, как ставят коробку, которую не знают куда деть.

Человек с посохом развернул свиток и начал читать имена.

Пять имён. Красивых, длинных, с названиями домов.

— И... — Он посмотрел на меня поверх свитка.

— Евгения, — сказала я. — Соколова.

— Дом?

— Панельный. Двенадцатиэтажный.

Кто-то из слуг у стены издал звук. Человек с посохом пометил что-то в свитке, и я успела разглядеть, что напротив моего имени он поставил не букву, а просто чёрточку.

Сороковая. Не по счёту. По дням. Я поняла это позже.

Потом нас развели по комнатам, и мне досталась комната с окном во внутренний двор и с постелью, в которой я, замёрзшая до костей, проспала до середины ночи.

Разбудил меня холод. Не тот, который под одеялом. Тот, который в затылке.

Я встала, накинула плащ и пошла искать, где здесь у людей чай.

Чай я не нашла. Я нашла галерею, длинную, с арками, и в конце галереи — окно во всю стену, а перед окном — мужчину.

Он стоял спиной. Высокий, в тёмно-синем, волосы белые до плеч, и он не двигался вообще: не переступал с ноги на ногу, не дышал заметно, ничего.

А в воздухе перед ним висел снег.

Не падал. Висел. Тысячи снежинок, остановленных на полпути, каждая на своём месте, как будто кто-то поставил зиму на паузу и вышел покурить.

Я, надо сказать, сначала обрадовалась. Живой человек в этом холодильнике.

— Извините, — сказала я. — Не подскажете, где тут можно попить горячего?

Снежинки не шелохнулись.

— У нас не пьют горячего, — сказал он, не оборачиваясь.

Голос был... никакой. Ровный, чистый и абсолютно без интонации. Так звучит автоответчик, если бы автоответчик умел презирать.

— Вообще?

— Вообще.

— А как вы живёте?

— Долго.

Я подошла ближе. Прошла прямо сквозь висящий снег — снежинки расступались передо мной и снова замирали за спиной, и это было бы красиво, если бы не было так по-хамски холодно.

— Слушайте, — сказала я. — Я не знаю, кто вы такой и какая у вас тут должность, но у меня со вчерашнего дня был очень насыщенный день. Меня выбросило в поле. Меня записали в невесты. Меня привезли в дом, где не топят. Мне двадцать шесть лет, у меня ипотека, и я хочу чаю. Просто чаю. Кипяток и лист. Это, по-моему, не государственная измена.

Он повернул голову.

Лицо у него было молодое и совершенно неподвижное, как у статуи, которую сделали с хорошего натурщика, а глаза — светлые, почти белые, и в них не было ни зрачка нормального размера, ни интереса, ни злости.

Он посмотрел на меня примерно так, как смотрят на трещину в стекле.

— В этом доме сорок лет никто не разговаривал со мной в таком тоне, — сказал он.

— Сочувствую. Значит, у вас накопилось.

Он молчал.

Снежинки вокруг нас чуть дрогнули — все разом, на волосок, — и снова застыли.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Женя. А вас?

Он не ответил. Он смотрел на мой шарф.

Шарф у меня был рыжий. Мама связала два года назад, я его таскала не снимая, и он единственный из всей моей одежды пережил переход в целости. В этом дворце, где всё было белым, голубым и серебряным, он висел на мне, как пожар.

— Сними, — сказал он.

— Что?

— Шарф. Он мешает.

— Кому?

— Мне.

— Так не смотрите.

И вот тут случилось. По всей галерее разом, от арки до арки, пошёл треск — тонкий, стеклянный. Висящие снежинки лопнули. Все. Одновременно. Осыпались вниз мелкой ледяной пылью, и стало слышно, как воет ветер снаружи, будто кто-то наконец открыл дверь в мир, где есть звук.

Он смотрел на свои руки.

Потом на меня.

Потом развернулся и пошёл прочь по галерее, и полы его плаща за ним не шевелились.

Утром меня разбудила служанка, поставила у кровати таз с ледяной водой и, глядя в пол, сказала:

— Госпожа Евгения, вас велено записать первой.

— Первой куда?

— На беседу. К Хозяину.

Я села.

— К кому?

— К Хозяину Зимы. — Она наконец подняла глаза, и в них было что-то, чему я тогда не нашла названия. — Вы вчера ночью с ним говорили. В галерее.

Я очень медленно опустила ноги на пол. Пол был ледяной.

— Сколько у меня дней? — спросила я.

— Сорок, госпожа. Считая сегодняшний.

— А что бывает с теми, кто подошёл? — спросила я. — Только честно. Мне вчера в санях не ответили.

Служанка поставила кувшин. Выпрямилась. И сказала так тихо, что я скорее прочитала по губам, чем услышала:

— Их не возвращают, потому что возвращать уже некого.

Она вышла, а я осталась сидеть на краю кровати, босиком, в чужой комнате, в мире, где не пьют горячего.

Сорок дней.

Я решила сбежать на третий.