Глава 3. Шарф и пепельные глаза

Я стояла на пороге темной комнаты, и в груди билось что-то странное – не страх, нет. Страх остался там, за воротами, на плотном снегу. Сейчас было другое: злость. Теплая, живая злость на этого человека в кресле, который сидел с моим шарфом так, будто держал в руках не вещь, а отмычку к моей голове.

– Верни, – сказала я.

Он не ответил. Провел пальцем по вязаной петле еще раз, медленно, и улыбнулся – краешком губ, чуть заметно, как будто на морозном окне протаяла тонкая трещинка.

– Ты не спросила, как я тебя нашел, – проговорил он. – Не спросила, зачем. Ты требуешь шарф. Это интересно.

– Мне холодно.

– Тебе не холодно. Ты сама сказала об этом у ворот. Я слышал.

Меня передернуло. Он слышал. Он стоял где-то рядом, за этой черной дверью, и слушал, как я говорю с Лелей, как я читаю его надпись вслух, как я отсчитываю тридцать семь. Не сорок – я уже перестала врать сама себе.

– Ты подслушивал.

– Я хозяин этого места, – он пожал плечами. – Здесь все – мои уши. Снег, ветер, ворота. Даже твой шарф.

Он поднялся из кресла в одно движение – без усилия, без хруста суставов, как будто был не из плоти, а из того самого окаменевшего снега. Подошел ко мне. Близко. Так близко, что я разглядела на его лице морозный узор – тонкий, едва заметный, как иней на стекле. Он протянул шарф.

– Возьми. Но сначала ответь на вопрос.

– Надпись на воротах. Ты сам ее сделал?

Он усмехнулся – теперь уже по-настоящему, с теплотой, от которой мне почему-то стало холоднее.

– Тебя волнует авторство? Не содержание?

– Меня волнует, кто читает мои мысли и пишет их у меня на дверях. Это наглость.

– Наглость – это сбегать на третий день, зная, что я все равно найду. Я тебя предупреждал. Надпись была вежливой. Ты, я слышал, умеешь доводить до белого каления даже вежливых людей.

Я сжала кулаки. Вот оно. Он знает. Он знает все – про подземку, про этот мир, в который я попала случайно, про язык, которым я бью больнее слов. И он стоит тут, с моим шарфом, и играет со мной, как кот с вязаной мышью.

– Я вежливой не была, – сказала я. – И не собираюсь. Ты меня украл.

– Украл? – он поднял бровь. – Я тебя не крал. Тебя привезли. Это разные вещи. Привозят тех, кто сам, по своей воле, переступил линию. Ты переступила, когда нырнула в тот вагон, которого не было на схеме.

Я открыла рот. Закрыла. Он прав. Черт, он прав – я помнила этот вагон. Пустой, с погашенным светом, с дверью, которая вела не на ту станцию. Я вошла сама. Никто меня не толкал.

– Зачем? – спросила я тихо. – Зачем я тебе? Ты можешь взять любую. Разве нет?

Он молчал. Долго. Так долго, что я успела услышать, как в стенах что-то шевелится – живое, скользящее, как будто сам дом дышит.

– Мне не нужны любые, – сказал он наконец. – Мне нужна та, кто не боится холода. Та, кто прочитает надпись на воротах и не повернет назад. Та, кто потребует шарф, когда у нее забирают тепло.

Он шагнул вперед. Еще ближе. Я отступила – спиной уперлась в дверь, которая уже закрылась, и холод от нее прошел сквозь тонкую ткань платья, как игла.

– Ты думаешь, у меня нет выбора, – сказал он почти шепотом. – А я думаю, что выбор – это роскошь, которую я не могу себе позволить. Сорок дней – это не испытание для тебя. Это испытание для меня.

Он наклонился. Его дыхание – холодное, сухое, без пара – коснулось моего виска. И в этот момент я почувствовала: в груди, там, где должна была сидеть злость, что-то перевернулось. Как будто отсчет, о котором я думала все эти три дня, пошел не от моего приезда. А от этой секунды.

– Возвращайся, – сказал он и сунул шарф мне в руки. – Иди в свою комнату. Думай. А вечером приходи к ужину.

– А если не приду?

Он улыбнулся – той самой трещинкой, ледяной и теплой одновременно.

– Тогда я сам приду за тобой. И в этот раз шарф я не верну.

Он развернулся и пошел обратно к креслу, но на полпути остановился. Не оборачиваясь, бросил:

– Ты не спросила, сколько их было. Тех, кто не подошел. А ведь это правильный вопрос.

Я сжала шарф в кулаке. Вязаная шерсть была обжигающе теплой, как будто он держал ее не в ледяной ладони, а у самого сердца. И я вдруг поняла, что не знаю, кого больше боюсь – его, этого дома, или себя. Потому что, когда он сказал «испытание для меня», мне стало почему-то спокойно. Почти тепло.

Я вышла в коридор. Дверь за спиной не захлопнулась – она просто исчезла, оставив вместо себя стену с морозным узором. Но я успела заметить: на секунду, на одно короткое дыхание, в узоре сложились буквы. Слова. Прямо напротив моего лица.

«Их было три. Ты – четвертая».

И ниже, мельче, будто добавленные второпях, как приписка на полях:

«Но ты – первая, кто потребовал шарф обратно».

Я стояла в коридоре, глядя на тающие буквы, и сжимала теплый шарф. Сорок дней. Я отсчитала их снова. И поняла, что отсчет давно идет не по дням – по шарфам, по словам, по этим пепельным глазам, которые смотрели на меня так, будто я – не очередная невеста на срок, а ответ на вопрос, который он не решался задать.

Оставалось тридцать шесть. Но впервые за эти три дня мне стало интересно, что будет, когда тридцать шесть закончатся. И от этого интереса мне было страшнее, чем от всего белого мира вместе взятого.