Двести метров через посадочное поле

Сели в шесть сорок по местному, в самом начале агратского утра, когда солнце ещё не поднялось над отвалами и весь мир был одного цвета — цвета ржавой пыли.

Гарт посадила «Стриж» не на вторую площадку.

Она сделала это чисто: вышла на глиссаду ко второй, доложила, получила подтверждение, а на высоте четырёхсот метров запросила диспетчера снова.

— «Аграт-контроль», борт триста двенадцать. Отказ левого посадочного датчика, иду на визуальную. Прошу первую площадку.

Пауза на том конце длилась пять секунд — пять очень долгих секунд, за которые Анна успела подумать, что всё кончилось, не начавшись.

— Триста двенадцать, первая на ремонте.

— «Аграт-контроль», при отказе датчика я обязана садиться на освещённое покрытие. Грунт с одним датчиком не сяду. — Голос Гарт был скучный, как накладная. — Прошу первую. При отказе в посадке фиксирую отказ в аварийном журнале с указанием должности принявшего решение.

Ещё пауза.

— Триста двенадцать, разрешаю первую. Осторожно, там техника.

Гарт отключила связь и сказала в потолок:

— Волшебное слово «с указанием должности». Работает в любой галактике.

Первая площадка была в двухстах метрах от узла ретрансляции и в четырёхстах — от станции горного управления. Никакого ремонта на ней не велось. Стояли два погрузчика, лежали трубы, и всё.

— Работаем как почтовики, — сказал Осин, застёгивая куртку. — Тарко, Бенек — мешки. Громко, деловито, не торопясь. Гарт — остаёшься на борту, двигатель не глушить.

— А топливо? — спросила Гарт.

— Топливо, — сказал Осин, — вопрос завтрашний. Если завтра будет.

Дверь открылась, и внутрь вошёл воздух Аграта — сухой, металлический, с той характерной горечью, которая бывает там, где рядом много перемолотого камня. Анна вдохнула, закашлялась и пошла вниз по трапу.

Их встречали двое.

Первый — начальник узла, немолодой лейтенант связи по фамилии Ковач, толстый, в незастёгнутом кителе, с планшетом под мышкой и лицом человека, который очень хотел бы, чтобы всё это происходило не в его смену.

Второй — сухой, подтянутый, в форме без знаков различия части, лет сорока, с очень аккуратной стрижкой, из тех, кого на любом флоте узнаешь издалека.

— Лейтенант Ковач, начальник узла «Аграт-три», — сказал первый и протянул планшет для отметки прибытия.

— Майор Стернин, — сказал второй, не протягивая ничего. — Служба внутреннего надзора флота, оперативная группа.

Анна почувствовала, как рядом Осин делает полшага в сторону — так, чтобы между ним и Стерниным не оказалось Тарко с мешком.

— Лейтенант Стрежнева, — сказала она. — Штаб связи флагмана. Прибыла с почтой и предписанием на изъятие буферного носителя узла.

— Знаю, — сказал Стернин. — Читал вашу сводку. Все четыре.

— Тогда вы знаете и то, что предписание подписано временным командующим флотом вице-адмиралом Тейном.

— Знаю, — повторил майор. — И у меня есть встречное распоряжение начальника службы надзора: буферный носитель узла «Аграт-три» изымается и опечатывается силами оперативной группы для передачи в комиссию. — Он чуть склонил голову. — Мы прибыли вчера, лейтенант. Ждали вас.

Ковач переминался с ноги на ногу и смотрел куда-то между ними.

— А почта? — спросил он жалобно. — Мешки-то принимать?

— Принимайте, — сказал Стернин, не глядя на него.

Мешки понесли. Анна пошла рядом с майором, потому что ничего другого не оставалось, и краем глаза видела, как вдоль ограды, метрах в шестидесяти, стоят ещё двое из его группы — не прячась, просто стоят.

— Майор, — сказала она. — Можно вопрос?

— Спрашивайте.

— Комиссия, в которую вы передаёте буфер. Это та же комиссия, где сидит капитан-инквизитор Мелех?

Стернин чуть-чуть повернул голову.

— Вы хорошо запоминаете фамилии.

— Это моя работа.

— Та же, — сказал он. — И, чтобы вы не строили лишних догадок: я не сторонник Гроссера, лейтенант. Я двадцать один год в надзоре и за это время посадил девять офицеров, из них двое были адмиральские родственники. Мне ваши двадцать девять секунд не нравятся не потому, что я за мятеж. А потому, что после них девятнадцать колоний перестали отвечать флоту, и восстанавливать это будем не вы, а такие, как я.

— Восстанавливать — как?

— По списку, — сказал майор просто. — Есть буфер. В буфере записано, кто в первые сутки запрашивал указаний, кто молчал, а кто открытым текстом спрашивал у соседа, не пора ли объявлять самостоятельность. Мы приедем к каждому и поговорим. С большинством — один раз и по-хорошему.

— А с меньшинством?

Стернин не ответил.

Они дошли до входа в аппаратный корпус — низкое здание из сборных панелей, вросшее в рыжую пыль, с антенной на растяжках и облупившимся номером над дверью.

— Буфер в отдельном модуле, — сказал Ковач, суетливо доставая ключи. — Это налево, там пристройка. Мы его два года назад ставили, места внутри не было.

— Открывайте, — сказал Стернин.

И тут Анна сказала:

— Не открывайте.

Все остановились.

— Лейтенант Ковач, — сказала Анна очень ровно, тем самым голосом, каким пять лет докладывала на мостике. — У вас на руках два взаимоисключающих документа: предписание временного командующего флотом и распоряжение начальника службы надзора. По уставу связи, статья сто четырнадцать, при поступлении взаимоисключающих указаний должностное лицо исполняет то, которое издано старшим по должности, а при невозможности установить старшинство — приостанавливает исполнение обоих и запрашивает вышестоящий штаб. Вы можете установить старшинство между временным командующим флотом и начальником службы надзора?

Ковач открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Стернина, на Анну, на планшет в своих руках, как на предмет, который его предал.

— Не... не могу, — сказал он.

— Тогда вы обязаны приостановить.

— Лейтенант Стрежнева, — сказал Стернин без всякого раздражения, — вы очень хорошо знаете устав. Это делает вам честь. Только вы забыли, что при разногласии оперативная группа надзора имеет право опечатать носитель на месте до разрешения спора. Что я сейчас и сделаю. Ключ, Ковач.

— Опечатывайте, — сказала Анна.

Стернин посмотрел на неё внимательно.

— Что?

— Опечатывайте, — повторила она. — Мне не нужен носитель, майор. Мне нужно, чтобы его не увезли до прихода приказа. Печать вашей группы решает эту задачу лучше, чем мой спор с вами.

Она повернулась и пошла обратно к трапу.

Осин догнал её через двадцать шагов.

— Что ты делаешь? — спросил он одними губами.

— Считаю, — сказала Анна.

Она села на нижнюю ступеньку трапа, положила на колено ту самую накладную и стала писать — быстро, мелко, ровными строчками, в которых не было ни одного лишнего слова.

Осин стоял над ней и молчал.

— Дмитрий, — сказала Анна, не поднимая головы. — Он прав.

— Кто?

— Стернин. Он двадцать один год ловит настоящих мерзавцев, и он искренне считает, что список колеблющихся — это инструмент восстановления порядка. И он не врёт. Он с большинством действительно поговорит один раз и по-хорошему.

— И?

— И через год он уйдёт на другую должность, — сказала Анна, — а список останется. Списки живут дольше, чем люди, которые их составляли. Это единственное, что я твёрдо знаю про свою профессию.

Она дописала, перечитала, зачеркнула одно слово, вписала другое.

— Я не буду захватывать гражданскую станцию, — сказала она.

Осин молчал.

— Я не буду открывать канал и говорить на всю галактику вторые двадцать девять секунд, — продолжала Анна. — Тейн прав: вторые двадцать девять секунд сожгут то, что подняли первые. И Стернин прав: колонии надо возвращать, а не отпускать. И ты прав: в дверь, которую я открыла, вторыми входят те, кто быстрее бегает.

— Тогда что ты пишешь?

Анна подняла голову.

— Запрос, — сказала она. — Обыкновенный служебный запрос от узла ретрансляции «Аграт-три» в адрес девятнадцати колониальных станций, с которыми у узла есть прямой канал. Текст: «Прошу подтвердить работоспособность приёмного тракта и назвать должностное лицо, ответственное за связь». Всё. Ни слова о политике. Ни слова о флоте. Регламентная проверка каналов, которую любой узел имеет право проводить раз в квартал и которую здесь не проводили одиннадцать лет, потому что зачем.

Осин очень медленно опустился на корточки напротив неё.

— Ты хочешь, чтобы они ответили.

— Я хочу, чтобы они ответили не флоту, — сказала Анна. — Флоту отвечать страшно: ответишь — и тебя запишут. А на запрос о работоспособности тракта отвечает не командир гарнизона, а дежурный связист. Дежурному связисту нечего бояться, у него в ответе будет три строчки: тракт исправен, ответственный такой-то, дата. И вот когда в буфере окажется девятнадцать таких ответов — свежих, за сегодня, — список колеблющихся превратится в список работающих. Никто не молчит. Все на связи. Все исполняют регламент.

Осин смотрел на неё во все глаза.

— Стернин это поймёт.

— Стернин это поймёт послезавтра, — сказала Анна. — А запрос уходит через восемь минут, потому что регламентную проверку каналов на узле подписывает не командующий флотом и не начальник надзора. Её подписывает начальник узла. Лейтенант Ковач. Толстый испуганный человек, который сейчас больше всего на свете хочет, чтобы кто-нибудь дал ему бумагу, которую можно подписать, ничего не нарушив.

Осин встал.

— Я его приведу, — сказал он.

Ковач подписал.

Он читал бумагу минуты полторы, шевеля губами, дважды сверился с уставом на планшете, один раз спросил: «А это точно раз в квартал можно?» — и, услышав «раз в квартал обязательно, товарищ лейтенант, вы одиннадцать лет не проводили», побледнел, вспотел и подписал так быстро, что чуть не порвал экран стилусом.

Текст она переписывала четыре раза.

Первый вариант был длинный и объяснял, зачем проверка. Анна вычеркнула объяснение целиком: объясняют те, кто не уверен в своём праве.

Во втором варианте стояло слово «срочно». Она убрала и его — срочность в служебной бумаге всегда означает, что за бумагой кто-то стоит и дышит в затылок, а ей нужно было, чтобы за этой бумагой не стоял никто.

В третьем она добавила строку про доклад в штаб флота — и опять зачеркнула, потому что упоминание флота превращало три безобидные строчки в политику.

Четвёртый вариант уместился в четыре предложения и был так скучен, что Осин, прочитав, сказал:

— Я бы такое даже открывать не стал.

— Открыл бы, — сказала Анна. — Ты дежурный связист на дальней станции, у тебя за смену три входящих, и одно из них требует ответа. Ты ответишь просто от скуки.

— А если начальник гарнизона запретит отвечать?

— Не запретит, — сказала Анна. — Ему никто не покажет. Регламентные проверки каналов начальству не носят. Их подписывает дежурный и кладёт в папку.

Осин посмотрел на неё сбоку.

— Ты страшный человек, Стрежнева.

— Я офицер связи, — сказала Анна. — Я знаю, где у флота тонко.

Запрос ушёл в семь двадцать две по местному.

Первый ответ пришёл через сорок минут — с Керны-два: «Тракт исправен. Ответственный — старший техник Ирма Сколь. Замечаний нет».

Второй — через час двенадцать, с Веретена.

Бенек стоял в дверях аппаратной, когда Анна читала его вслух, и, дослушав про исправный тракт и ответственного техника, вышел на воздух и долго стоял там спиной ко входу.

К вечеру ответов было четырнадцать.

К утру — восемнадцать.

Девятнадцатая, дальняя станция на Ольте, ответила на вторые сутки, с извинениями за задержку: «Тракт исправен. Ответственное лицо не назначено ввиду вакансии. Прошу считать ответственным меня, сержант Довж».

Майор Стернин пришёл к ней сам на вторые сутки вечером, когда Анна сидела в углу аппаратной с кружкой холодного чая и слушала, как Ковач с непривычной для себя гордостью объясняет Тарко, что регламентная проверка каналов — это, вообще-то, серьёзное мероприятие.

Стернин сел рядом на ящик.

— Красиво, — сказал он.

Анна промолчала.

— Я вскрою печать завтра и заберу носитель, — продолжал майор. — В нём будет ваш запрос, все девятнадцать ответов и, между прочим, отметка, что запрос подписал начальник узла по вашей инициативе. Это тоже записано. Вы понимаете, что вы сделали?

— Понимаю, — сказала Анна. — Я записала себя в этот список первой строчкой.

— Именно.

— Так и должно быть, — сказала она. — Иначе это был бы список, составленный про других.

Стернин помолчал. Потом достал из кармана плоскую жестянку, вытряхнул из неё две леденцовые таблетки от кашля — на Аграте от пыли кашляли все, — одну взял себе, вторую протянул ей.

— Знаете, что я напишу в рапорте? — сказал он.

— Скажите.

— Что оперативная группа прибыла на узел «Аграт-три», обнаружила там штатную регламентную проверку каналов и изъяла носитель после её завершения. — Он раскусил таблетку. — Потому что это правда, лейтенант. Вся, целиком, до последнего слова. И потому что мне пятьдесят один год, и я тоже иногда думаю о том, что списки живут дольше составителей.

Он встал, отряхнул колени и пошёл к двери. У порога обернулся.

— Обратно дойдёте?

— Экономическим ходом — семь суток, — сказала Анна. — Опоздаем на трое.

— У меня борт группы уходит через сутки, — сказал Стернин. — Идёт до флагмана прямым, с дозаправкой на Керне. Четыре места. — Он подумал. — Три. Четвёртое занимает носитель, а он, знаете ли, пассажир нервный.

Дверь закрылась.

Анна сидела с леденцом в руке и вдруг почувствовала, что за всё это время — за парад, за комиссию, за четверо суток воя, за двести метров через посадочное поле — она ни разу не заплакала, а сейчас вот-вот заплачет, и совершенно непонятно от чего.

Осин вошёл через минуту, посмотрел на неё и молча сел рядом на тот же ящик, где сидел майор.

— Ну что, — сказал он. — Домой?

— Домой, — сказала Анна. — Только «Стриж» надо дотянуть. Гарт не бросит корабль.

— Гарт не бросит, — согласился Осин. — Значит, кто-то останется с ней и пойдёт семь суток экономическим.

— Ты?

— Я, — сказал Осин. — И Бенек, потому что без него насос не дотянет. А ты и Тарко — с майором.

Анна повернула голову.

— Ты понимаешь, что мы разъезжаемся?

— На семь суток, — сказал Осин. — Анна, я пять лет ссорился с тобой из-за расписания смен. Семь суток я как-нибудь переживу.

Он говорил спокойно, глядя прямо перед собой, на облезлый пульт «Аграта-три», за которым лейтенант Ковач в первый раз за одиннадцать лет чувствовал себя нужным человеком.

— И потом, — добавил Осин, — есть же связь.

Анна засмеялась.

Она смеялась долго, некрасиво, до кашля от агратской пыли, и Ковач с Тарко обернулись и смотрели на неё с испугом, а Осин сидел рядом и улыбался в пол.

За окном аппаратной вставало рыжее агратское солнце над отвалами, и в буферном модуле, опечатанном пломбой службы надзора, лежали девятнадцать коротких сообщений о том, что тракт исправен, а ответственные назначены.