Двести метров через посадочное поле

Сели в шесть сорок по местному, в самом начале агратского утра, когда солнце еще не поднялось над отвалами и весь мир был одного цвета – цвета ржавой пыли.

Гарт посадила «Стриж» не на вторую площадку.

Она сделала это чисто: вышла на глиссаду ко второй, доложила, получила подтверждение, а на высоте четырехсот метров запросила диспетчера снова.

– «Аграт-контроль», борт триста двенадцать. Отказ левого посадочного датчика, иду на визуальную. Прошу первую площадку.

Пауза на том конце длилась пять секунд – пять очень долгих секунд, за которые Анна успела подумать, что все кончилось, не начавшись.

– Триста двенадцать, первая на ремонте.

– «Аграт-контроль», при отказе датчика я обязана садиться на освещенное покрытие. Грунт с одним датчиком не сяду. – Голос Гарт был скучный, как накладная. – Прошу первую. При отказе в посадке фиксирую отказ в аварийном журнале с указанием должности принявшего решение.

Еще пауза.

– Триста двенадцать, разрешаю первую. Осторожно, там техника.

Гарт отключила связь и сказала в потолок:

– Волшебное слово «с указанием должности». Работает в любой галактике.

Первая площадка была в двухстах метрах от узла ретрансляции и в четырехстах – от станции горного управления. Никакого ремонта на ней не велось. Стояли два погрузчика, лежали трубы, и все.

– Работаем как почтовики, – сказал Осин, застегивая куртку. – Тарко, Бенек – мешки. Громко, деловито, не торопясь. Гарт – остаешься на борту, двигатель не глушить.

– А топливо? – спросила Гарт.

– Топливо, – сказал Осин, – вопрос завтрашний. Если завтра будет.

Дверь открылась, и внутрь вошел воздух Аграта – сухой, металлический, с той характерной горечью, которая бывает там, где рядом много перемолотого камня. Анна вдохнула, закашлялась и пошла вниз по трапу.

Их встречали двое.

Первый – начальник узла, немолодой лейтенант связи по фамилии Ковач, толстый, в незастегнутом кителе, с планшетом под мышкой и лицом человека, который очень хотел бы, чтобы все это происходило не в его смену.

Второй – сухой, подтянутый, в форме без знаков различия части, лет сорока, с очень аккуратной стрижкой, из тех, кого на любом флоте узнаешь издалека.

– Лейтенант Ковач, начальник узла «Аграт-три», – сказал первый и протянул планшет для отметки прибытия.

– Майор Стернин, – сказал второй, не протягивая ничего. – Служба внутреннего надзора флота, оперативная группа.

Анна почувствовала, как рядом Осин делает полшага в сторону – так, чтобы между ним и Стерниным не оказалось Тарко с мешком.

– Лейтенант Стрежнева, – сказала она. – Штаб связи флагмана. Прибыла с почтой и предписанием на изъятие буферного носителя узла.

– Знаю, – сказал Стернин. – Читал вашу сводку. Все четыре.

– Тогда вы знаете и то, что предписание подписано временным командующим флотом вице-адмиралом Тейном.

– Знаю, – повторил майор. – И у меня есть встречное распоряжение начальника службы надзора: буферный носитель узла «Аграт-три» изымается и опечатывается силами оперативной группы для передачи в комиссию. – Он чуть склонил голову. – Мы прибыли вчера, лейтенант. Ждали вас.

Ковач переминался с ноги на ногу и смотрел куда-то между ними.

– А почта? – спросил он жалобно. – Мешки-то принимать?

– Принимайте, – сказал Стернин, не глядя на него.

Мешки понесли. Анна пошла рядом с майором, потому что ничего другого не оставалось, и краем глаза видела, как вдоль ограды, метрах в шестидесяти, стоят еще двое из его группы – не прячась, просто стоят.

– Майор, – сказала она. – Можно вопрос?

– Спрашивайте.

– Комиссия, в которую вы передаете буфер. Это та же комиссия, где сидит капитан-инквизитор Мелех?

Стернин чуть-чуть повернул голову.

– Вы хорошо запоминаете фамилии.

– Это моя работа.

– Та же, – сказал он. – И, чтобы вы не строили лишних догадок: я не сторонник Гроссера, лейтенант. Я двадцать один год в надзоре и за это время посадил девять офицеров, из них двое были адмиральские родственники. Мне ваши двадцать девять секунд не нравятся не потому, что я за мятеж. А потому, что после них девятнадцать колоний перестали отвечать флоту, и восстанавливать это будем не вы, а такие, как я.

– Восстанавливать – как?

– По списку, – сказал майор просто. – Есть буфер. В буфере записано, кто в первые сутки запрашивал указаний, кто молчал, а кто открытым текстом спрашивал у соседа, не пора ли объявлять самостоятельность. Мы приедем к каждому и поговорим. С большинством – один раз и по-хорошему.

– А с меньшинством?

Стернин не ответил.

Они дошли до входа в аппаратный корпус – низкое здание из сборных панелей, вросшее в рыжую пыль, с антенной на растяжках и облупившимся номером над дверью.

– Буфер в отдельном модуле, – сказал Ковач, суетливо доставая ключи. – Это налево, там пристройка. Мы его два года назад ставили, места внутри не было.

– Открывайте, – сказал Стернин.

И тут Анна сказала:

– Не открывайте.

Все остановились.

– Лейтенант Ковач, – сказала Анна очень ровно, тем самым голосом, каким пять лет докладывала на мостике. – У вас на руках два взаимоисключающих документа: предписание временного командующего флотом и распоряжение начальника службы надзора. По уставу связи, статья сто четырнадцать, при поступлении взаимоисключающих указаний должностное лицо исполняет то, которое издано старшим по должности, а при невозможности установить старшинство – приостанавливает исполнение обоих и запрашивает вышестоящий штаб. Вы можете установить старшинство между временным командующим флотом и начальником службы надзора?

Ковач открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Стернина, на Анну, на планшет в своих руках, как на предмет, который его предал.

– Не... не могу, – сказал он.

– Тогда вы обязаны приостановить.

– Лейтенант Стрежнева, – сказал Стернин без всякого раздражения, – вы очень хорошо знаете устав. Это делает вам честь. Только вы забыли, что при разногласии оперативная группа надзора имеет право опечатать носитель на месте до разрешения спора. Что я сейчас и сделаю. Ключ, Ковач.

– Опечатывайте, – сказала Анна.

Стернин посмотрел на нее внимательно.

– Что?

– Опечатывайте, – повторила она. – Мне не нужен носитель, майор. Мне нужно, чтобы его не увезли до прихода приказа. Печать вашей группы решает эту задачу лучше, чем мой спор с вами.

Она повернулась и пошла обратно к трапу.

Осин догнал ее через двадцать шагов.

– Что ты делаешь? – спросил он одними губами.

– Считаю, – сказала Анна.

Она села на нижнюю ступеньку трапа, положила на колено ту самую накладную и стала писать – быстро, мелко, ровными строчками, в которых не было ни одного лишнего слова.

Осин стоял над ней и молчал.

– Дмитрий, – сказала Анна, не поднимая головы. – Он прав.

– Кто?

– Стернин. Он двадцать один год ловит настоящих мерзавцев, и он искренне считает, что список колеблющихся – это инструмент восстановления порядка. И он не врет. Он с большинством действительно поговорит один раз и по-хорошему.

– И?

– И через год он уйдет на другую должность, – сказала Анна, – а список останется. Списки живут дольше, чем люди, которые их составляли. Это единственное, что я твердо знаю про свою профессию.

Она дописала, перечитала, зачеркнула одно слово, вписала другое.

– Я не буду захватывать гражданскую станцию, – сказала она.

Осин молчал.

– Я не буду открывать канал и говорить на всю галактику вторые двадцать девять секунд, – продолжала Анна. – Тейн прав: вторые двадцать девять секунд сожгут то, что подняли первые. И Стернин прав: колонии надо возвращать, а не отпускать. И ты прав: в дверь, которую я открыла, вторыми входят те, кто быстрее бегает.

– Тогда что ты пишешь?

Анна подняла голову.

– Запрос, – сказала она. – Обыкновенный служебный запрос от узла ретрансляции «Аграт-три» в адрес девятнадцати колониальных станций, с которыми у узла есть прямой канал. Текст: «Прошу подтвердить работоспособность приемного тракта и назвать должностное лицо, ответственное за связь». Все. Ни слова о политике. Ни слова о флоте. Регламентная проверка каналов, которую любой узел имеет право проводить раз в квартал и которую здесь не проводили одиннадцать лет, потому что зачем.

Осин очень медленно опустился на корточки напротив нее.

– Ты хочешь, чтобы они ответили.

– Я хочу, чтобы они ответили не флоту, – сказала Анна. – Флоту отвечать страшно: ответишь – и тебя запишут. А на запрос о работоспособности тракта отвечает не командир гарнизона, а дежурный связист. Дежурному связисту нечего бояться, у него в ответе будет три строчки: тракт исправен, ответственный такой-то, дата. И вот когда в буфере окажется девятнадцать таких ответов – свежих, за сегодня, – список колеблющихся превратится в список работающих. Никто не молчит. Все на связи. Все исполняют регламент.

Осин смотрел на нее во все глаза.

– Стернин это поймет.

– Стернин это поймет послезавтра, – сказала Анна. – А запрос уходит через восемь минут, потому что регламентную проверку каналов на узле подписывает не командующий флотом и не начальник надзора. Ее подписывает начальник узла. Лейтенант Ковач. Толстый испуганный человек, который сейчас больше всего на свете хочет, чтобы кто-нибудь дал ему бумагу, которую можно подписать, ничего не нарушив.

Осин встал.

– Я его приведу, – сказал он.

Ковач подписал.

Он читал бумагу минуты полторы, шевеля губами, дважды сверился с уставом на планшете, один раз спросил: «А это точно раз в квартал можно?» – и, услышав «раз в квартал обязательно, товарищ лейтенант, вы одиннадцать лет не проводили», побледнел, вспотел и подписал так быстро, что чуть не порвал экран стилусом.

Текст она переписывала четыре раза.

Первый вариант был длинный и объяснял, зачем проверка. Анна вычеркнула объяснение целиком: объясняют те, кто не уверен в своем праве.

Во втором варианте стояло слово «срочно». Она убрала и его – срочность в служебной бумаге всегда означает, что за бумагой кто-то стоит и дышит в затылок, а ей нужно было, чтобы за этой бумагой не стоял никто.

В третьем она добавила строку про доклад в штаб флота – и опять зачеркнула, потому что упоминание флота превращало три безобидные строчки в политику.

Четвертый вариант уместился в четыре предложения и был так скучен, что Осин, прочитав, сказал:

– Я бы такое даже открывать не стал.

– Открыл бы, – сказала Анна. – Ты дежурный связист на дальней станции, у тебя за смену три входящих, и одно из них требует ответа. Ты ответишь просто от скуки.

– А если начальник гарнизона запретит отвечать?

– Не запретит, – сказала Анна. – Ему никто не покажет. Регламентные проверки каналов начальству не носят. Их подписывает дежурный и кладет в папку.

Осин посмотрел на нее сбоку.

– Ты страшный человек, Стрежнева.

– Я офицер связи, – сказала Анна. – Я знаю, где у флота тонко.

Запрос ушел в семь двадцать две по местному.

Первый ответ пришел через сорок минут – с Керны-два: «Тракт исправен. Ответственный – старший техник Ирма Сколь. Замечаний нет».

Второй – через час двенадцать, с Веретена.

Бенек стоял в дверях аппаратной, когда Анна читала его вслух, и, дослушав про исправный тракт и ответственного техника, вышел на воздух и долго стоял там спиной ко входу.

К вечеру ответов было четырнадцать.

К утру – восемнадцать.

Девятнадцатая, дальняя станция на Ольте, ответила на вторые сутки, с извинениями за задержку: «Тракт исправен. Ответственное лицо не назначено ввиду вакансии. Прошу считать ответственным меня, сержант Довж».

Майор Стернин пришел к ней сам на вторые сутки вечером, когда Анна сидела в углу аппаратной с кружкой холодного чая и слушала, как Ковач с непривычной для себя гордостью объясняет Тарко, что регламентная проверка каналов – это, вообще-то, серьезное мероприятие.

Стернин сел рядом на ящик.

– Красиво, – сказал он.

Анна промолчала.

– Я вскрою печать завтра и заберу носитель, – продолжал майор. – В нем будет ваш запрос, все девятнадцать ответов и, между прочим, отметка, что запрос подписал начальник узла по вашей инициативе. Это тоже записано. Вы понимаете, что вы сделали?

– Понимаю, – сказала Анна. – Я записала себя в этот список первой строчкой.

– Именно.

– Так и должно быть, – сказала она. – Иначе это был бы список, составленный про других.

Стернин помолчал. Потом достал из кармана плоскую жестянку, вытряхнул из нее две леденцовые таблетки от кашля – на Аграте от пыли кашляли все, – одну взял себе, вторую протянул ей.

– Знаете, что я напишу в рапорте? – сказал он.

– Скажите.

– Что оперативная группа прибыла на узел «Аграт-три», обнаружила там штатную регламентную проверку каналов и изъяла носитель после ее завершения. – Он раскусил таблетку. – Потому что это правда, лейтенант. Вся, целиком, до последнего слова. И потому что мне пятьдесят один год, и я тоже иногда думаю о том, что списки живут дольше составителей.

Он встал, отряхнул колени и пошел к двери. У порога обернулся.

– Обратно дойдете?

– Экономическим ходом – семь суток, – сказала Анна. – Опоздаем на трое.

– У меня борт группы уходит через сутки, – сказал Стернин. – Идет до флагмана прямым, с дозаправкой на Керне. Четыре места. – Он подумал. – Три. Четвертое занимает носитель, а он, знаете ли, пассажир нервный.

Дверь закрылась.

Анна сидела с леденцом в руке и вдруг почувствовала, что за все это время – за парад, за комиссию, за четверо суток воя, за двести метров через посадочное поле – она ни разу не заплакала, а сейчас вот-вот заплачет, и совершенно непонятно от чего.

Осин вошел через минуту, посмотрел на нее и молча сел рядом на тот же ящик, где сидел майор.

– Ну что, – сказал он. – Домой?

– Домой, – сказала Анна. – Только «Стриж» надо дотянуть. Гарт не бросит корабль.

– Гарт не бросит, – согласился Осин. – Значит, кто-то останется с ней и пойдет семь суток экономическим.

– Ты?

– Я, – сказал Осин. – И Бенек, потому что без него насос не дотянет. А ты и Тарко – с майором.

Анна повернула голову.

– Ты понимаешь, что мы разъезжаемся?

– На семь суток, – сказал Осин. – Анна, я пять лет ссорился с тобой из-за расписания смен. Семь суток я как-нибудь переживу.

Он говорил спокойно, глядя прямо перед собой, на облезлый пульт «Аграта-три», за которым лейтенант Ковач в первый раз за одиннадцать лет чувствовал себя нужным человеком.

– И потом, – добавил Осин, – есть же связь.

Анна засмеялась.

Она смеялась долго, некрасиво, до кашля от агратской пыли, и Ковач с Тарко обернулись и смотрели на нее с испугом, а Осин сидел рядом и улыбался в пол.

За окном аппаратной вставало рыжее агратское солнце над отвалами, и в буферном модуле, опечатанном пломбой службы надзора, лежали девятнадцать коротких сообщений о том, что тракт исправен, а ответственные назначены.