Комиссия по несуществующему делу

Через три недели после парада Анну вызвали в комиссию, которой официально не существовало.

Повестка пришла на служебный терминал в шесть утра, без подписи, без номера дела, с одной строкой: «Явиться к десяти ноль-ноль, палуба девять, отсек четырнадцать. Форма повседневная. Личное оружие сдать на входе». Анна перечитала её трижды, ища между строк то, что научилась находить за пять лет работы со штабной перепиской, и не нашла ничего — а это само по себе было хуже любого намёка. Приказы, в которых нечего читать между строк, пишут те, кто уже всё решил.

Она побрилась — не побрилась, конечно, а просто умылась ледяной водой из рециркулятора, потому что горячую на «Скорби Императора» третью неделю давали по расписанию, — надела повседневную форму, застегнула воротник до последнего крючка и пошла на девятую палубу пешком, отказавшись от лифта. Двадцать минут ходу по кольцевому коридору. За двадцать минут можно успеть подумать всё, что нужно, и главное — успеть перестать думать, потому что на комиссию нужно приходить с пустой головой, а не с заготовленными ответами.

Отсек четырнадцать раньше был складом медицинского имущества. Анна помнила его пустым, с рядами пластиковых контейнеров вдоль стен и запахом дезинфектанта, который не выветривался годами. Теперь контейнеры вынесли, поставили стол, четыре стула и одну лампу — прямую, белую, направленную не в лицо, но в стол, что было тактически грамотнее: человек, у которого свет бьёт в глаза, злится, а человек, который сидит в полутьме и смотрит на освещённый стол, начинает говорить, чтобы заполнить тишину.

За столом сидел один человек. Капитан-инквизитор Мелех, флотская служба внутреннего надзора — Анна знала его в лицо по спискам допуска, но никогда не видела вживую. Невысокий, сухой, лет пятидесяти, с руками счетовода и глазами человека, которому давно перестало быть интересно, врут ему или нет.

— Лейтенант Стрежнева, — сказал он, не поднимая головы от планшета. — Садитесь. Это не допрос. Протокол не ведётся.

— Разрешите уточнить, товарищ капитан-инквизитор. Если протокол не ведётся, то что ведётся?

Мелех наконец поднял глаза. В них мелькнуло что-то похожее на одобрение — так смотрят на собаку, которая не взяла корм из чужой руки.

— Разговор, — сказал он. — Садитесь.

Анна села. Стул был привинчен к палубе, как и всё на этом корабле, и стоял чуть дальше от стола, чем полагалось, — так, чтобы сидящий либо тянулся вперёд, либо сидел откинувшись. Она села прямо, не откидываясь и не наклоняясь, и положила руки на колени.

— Двадцать восьмого числа, — начал Мелех, — в одиннадцать сорок две по флотскому времени общий канал связи парадного построения был открыт на сорок одну секунду раньше регламента. За эти сорок одну секунду в эфир ушла запись длиной в двадцать девять секунд. Дальше канал был заглушён с флагмана. Вам знакомы эти цифры?

— Знакомы.

— Откуда?

— Я была на мостике вспомогательного крейсера «Вернан», товарищ капитан-инквизитор. Как офицер связи я обязана знать регламент открытия общего канала.

— И как офицер связи вы знаете, кто его открыл.

Анна помолчала ровно столько, сколько молчал бы человек, которому нечего скрывать, но который старается ответить точно.

— Канал открывается с трёх точек, — сказала она. — С флагмана, с узла ретрансляции и с любого корабля, включённого в парадную сетку, при наличии кода старшего офицера связи. Кто именно ввёл код, я не видела.

— Не видели или не смотрели?

— Не видела, товарищ капитан-инквизитор.

Мелех отложил планшет. Он делал это не резко, а медленно, ровно кладя его на стол параллельно краю, и Анна вдруг поняла, что этот человек не собирается её ломать. Он собирался её посчитать — как считают остаток топлива перед прыжком, чтобы знать, хватит или не хватит.

— Лейтенант, — сказал он. — Я работаю в надзоре двадцать два года. За это время я вёл сто девять дел, из них девяносто одно закончилось приговором. Знаете, сколько из этих девяноста одного было настоящих?

— Не знаю.

— Одиннадцать. Остальные восемьдесят — люди, которые оказались неудобны кому-то, у кого было право попросить надзор об услуге. Я знаю, о чём говорю, потому что подписывал их сам. — Он смотрел ей прямо в лицо, и в белом отражённом свете лампы его собственное лицо было цвета старой бумаги. — Меня прислали сюда, чтобы я нашёл того, кто открыл канал, и сделал из него заговорщика. Не соучастника адмирала — наоборот. Человека, который в сговоре с внешним врагом сорвал внутреннюю операцию флота по наведению порядка. Формулировку мне выдали заранее. Вот она, на планшете. Осталось вписать фамилию.

Анна не шевельнулась. Где-то в переборке за спиной щёлкнул и загудел насос.

— Почему вы мне это говорите?

— Потому что я не собираюсь её вписывать, — сказал Мелех. — И потому что вы должны понимать: то, что я её не впишу, ничего не решает. Найдут другого, кто впишет. Найдут за неделю. Я тяну время не ради вас, лейтенант. Я тяну его ради флота, потому что если сейчас начнётся охота, то во флоте, который три недели назад отказался стрелять друг в друга, снова появятся правые и виноватые. А правые и виноватые — это то, с чего начинаются гражданские войны.

— Тогда что вы хотите от меня?

— Я хочу знать, что было на записи. Полностью.

— Запись слышал весь флот.

— Флот слышал двадцать девять секунд, — сказал Мелех. — А готовили вы, я полагаю, куда больше. Двадцать девять секунд — это то, что успело уйти. Где остальное?

Вот оно. Анна почувствовала, как в груди медленно, будто открываясь ступенями, разжимается что-то, что было сжато три недели.

— Товарищ капитан-инквизитор, — сказала она ровно, — если бы у меня было остальное, я бы вам его не отдала.

Мелех первый раз за весь разговор улыбнулся — коротко, одними губами.

— Правильный ответ, — сказал он. — Идите. И, лейтенант. Через восемь дней сюда прибудет вице-адмирал Тейн с полномочиями временного командующего. Он умный человек. Гораздо умнее Гроссера. Это не комплимент, это предупреждение.

Анна встала, отдала честь и вышла. В коридоре она прошла двадцать шагов, свернула в технический тамбур, прислонилась спиной к холодной переборке и минуту стояла, дыша через нос, пока не перестало трясти колени.

До конца смены оставалось два часа, и Анна пошла не в каюту, а на свой пост — в отсек дальней связи, потому что за пять лет службы усвоила простое правило: когда трясёт, надо делать привычную работу руками.

Пост дальней связи на «Скорби Императора» занимал длинный узкий отсек с четырьмя рабочими местами, из которых работали три. Четвёртое стояло разобранным с прошлой зимы: сгорел блок питания, запасного не прислали, а списать оборудование целиком не разрешили, потому что по бумагам оно числилось исправным. Так и стояло — вскрытое, с вынутыми платами, аккуратно разложенными на ветоши, как органы на столе патологоанатома.

За вторым терминалом сидел мичман Тарко, двадцати одного года, из вербованных с Тошты, — единственный на посту, кто умел паять и не боялся этого делать без разрешения.

— Товарищ лейтенант, — сказал он, поднимаясь. — Тут это… вам смотреть надо.

— Что смотреть?

Тарко развернул к ней экран. На экране был журнал входящих по гражданскому каналу — та часть трафика, которую флот принимал автоматически и никогда не читал, потому что там ходили погода, биржа и расписание грузовых линий.

— Вот, — сказал мичман. — За последние сутки. Смотрите на строку типа сообщения.

Анна посмотрела. И ещё раз.

Тридцать одно сообщение с типом «личное, оплачено отправителем». За сутки. При том что нормой было два-три в неделю: личная связь стоила столько, что рядовой матрос копил на одно сообщение домой три месяца.

— Кому?

— Всем, — сказал Тарко. — Не нам. Это входящие. Это домашние пишут сюда.

— Прочитал?

Мичман покраснел до ушей.

— Три штуки. Случайно. — Он помолчал и добавил уже тише: — Товарищ лейтенант, там во всех трёх одно и то же. Спрашивают, правда ли то, что двадцать восьмого сказали по общему.

Анна стояла и смотрела на список из тридцати одной строки, и в каждой строке за номером и тарифом стоял человек, который отдал трёхмесячное жалованье за то, чтобы спросить сына, брата или мужа: правда ли.

— Ответы были? — спросила она.

— Восемь. Остальные, наверное, ещё думают.

— А что отвечают?

Тарко пожал плечами.

— Разное. Один написал: не знаю. Двое — правда. Остальные — что-то про здоровье и погоду.

— Понятно. — Анна выпрямилась. — Мичман. Журнал личных сообщений — служебная информация?

— Никак нет, товарищ лейтенант. Тарификационная.

— Значит, её надо хранить девяносто суток и никому не показывать без запроса. В том числе службе надзора без письменного запроса. Вы это знаете?

Тарко посмотрел на неё внимательно, и Анна поняла, что он всё понял правильно.

— Так точно, — сказал он. — Без письменного не покажем.

Осина она нашла там же, где находила его последние пять лет, — в кают-компании второй смены, за угловым столом, спиной к переборке, лицом к двери. Привычка тактического офицера: садиться так, чтобы видеть, кто входит. Перед ним стояли две кружки. Одна пустая, вторая — для неё, с кофе, который на этом корабле давно был не кофе, а бурой водой с запахом жжёного ячменя.

— Живая, — сказал он вместо приветствия.

— Живая.

— Мелех?

— Мелех.

Осин отодвинул ей кружку. Он был на голову выше неё и вдвое шире в плечах, и при этом умел двигаться так тихо, что вахтенные на мостике вздрагивали, когда он заговаривал у них за спиной. Пять лет она считала это раздражающим. Последние три недели — успокаивающим.

— Он предложил тебе сделку? — спросил Осин.

— Он предложил мне правду. Это хуже.

— Насколько хуже?

— Через восемь дней прибывает Тейн. Временным командующим.

Осин поставил свою кружку на стол — аккуратно, без стука, и Анна по этому отсутствию стука поняла всё, что он не сказал вслух.

— Тейн, — повторил он. — Тейн, который в тридцать девятом подавил бунт на Ветле, потратив на это ровно четыре дня и ни одного выстрела по гражданским.

— Он поимённо вычислил всех зачинщиков и вывез их ночью, без шума.

— И через месяц на Ветле не осталось никого, кто помнил бы, с чего всё начиналось. — Осин потёр лицо ладонью. — Гроссер был мясник, Аня. Мясника видно. Тейн — хирург.

— Что делать?

— Пока — ничего. Пока — служить, есть, спать и делать вид, что мы два офицера, которым очень повезло стоять в стороне.

— А потом?

Осин посмотрел на неё, и в его лице было то же самое, что она видела на нём на девятый день, за час до парада, когда он сказал ей: «Если не выйдет, ты не знала ничего, тебе приказал я», — и она тогда ответила, что если он ещё раз попробует за неё умереть, она сама его пристрелит.

— А потом посмотрим, что нам ответят, — сказал он.

— Кто ответит?

Осин достал из нагрудного кармана сложенный вчетверо лист — настоящий, бумажный, распечатанный на архивном принтере, каким пользовались, когда не хотели оставлять следов в сети. Развернул и положил перед ней.

Это была таблица. Слева — названия. Справа — время. Анна пробежала глазами первые строки и почувствовала, как холодеет затылок.

Керна. Одиннадцать сорок девять. Дальний Аграт. Одиннадцать пятьдесят одну. Тошта. Двенадцать ноль три. Веретено. Двенадцать двенадцать.

— Это что? — спросила она, хотя уже поняла.

— Это время, когда наш эфир приняли ретрансляторы колоний, — сказал Осин очень тихо. — Мы били по парадной сетке. Но парадная сетка в момент построения подключена к дальней связи — иначе столица не видела бы трансляцию. Двадцать девять секунд ушли не только на флот, Аня. Они ушли на девятнадцать населённых систем.

Анна смотрела на бумагу и считала, машинально, как считала всегда, когда нужно было не думать о размерах случившегося: девятнадцать систем, в каждой от полумиллиона до сорока миллионов человек, у каждой свои гарнизоны, свои недоимки по налогу на войну, своя очередь за хлебом.

— Сколько времени прошло, прежде чем это заглушили?

— Нисколько, — сказал Осин. — Никто не глушил. Некому было. Флагман давил парадную сетку, а дальнюю связь давить некому — она не флотская, она гражданская, ею заведует министерство путей, а министерство путей в тот день праздновало годовщину коронации.

— То есть двадцать девять секунд ушли в открытый эфир.

— И идут до сих пор. — Он забрал у неё лист, сложил и убрал обратно в карман. — Керна вчера перестала отвечать на запросы налогового управления. Не отказалась платить. Просто перестала отвечать. Аграт объявил, что вводит собственную комендатуру «до прояснения обстановки в метрополии». Веретено молчит четвёртые сутки.

— Мы хотели, чтобы правду услышал флот.

— Мы её сказали, — ответил Осин. — А кто услышит, мы не выбирали.

Он допил свою бурую воду и поморщился.

— И вот теперь, — сказал он, — представь себя на месте вице-адмирала Тейна. Ты прибываешь принимать флот, у которого нет командующего, нет приказов из столицы и нет ни одной причины кому-либо подчиняться. Твоя империя разваливается не потому, что кто-то поднял мятеж, а потому, что девятнадцать систем услышали, как их правители договариваются между собой, кого арестовать первым. Что ты сделаешь?

Анна долго молчала.

— Я найду того, кто открыл канал, — сказала она наконец. — И либо повешу, либо возьму к себе.

— Вот и я так думаю, — сказал Осин. — И, честно говоря, не знаю, какой из двух вариантов пугает меня больше.

Обратно она шла через жилую палубу, потому что кольцевой коридор перекрыли на профилактику, и впервые за три недели посмотрела на корабль глазами, а не по привычке.

У раздаточной стояла очередь. Не большая, обычная, человек двадцать, но Анна остановилась, потому что заметила: очередь стояла молча. Раньше у раздаточной всегда стоял ровный низкий гул — травили, ругались из-за очереди, спорили о чепухе. Теперь двадцать человек стояли молча, и это молчание было не подавленное, а какое-то ждущее, будто все двадцать одновременно прислушивались к чему-то за переборкой.

Она прошла мимо. У поворота её догнал голос:

— Товарищ лейтенант.

Матрос. Молодой, худой, с нашивкой машинной команды и половником в руке — дневальный по камбузу.

— Слушаю.

Он помялся.

— Разрешите спросить не по уставу.

— Спрашивайте.

— А вот то, что двадцать восьмого сказали, — про то, что арестовывать собирались командиров, которые откажутся… — Он не договорил, посмотрел на свой половник, потом снова на неё. — Это же правда была?

Анна смотрела на него и понимала, что за этим вопросом стоит не любопытство. Стоит вот что: если правда, то он служит на корабле, где всё, что говорилось сверху последние годы, надо пересматривать заново. А если неправда — то ещё хуже, потому что тогда неправда шла по общему каналу и никто её не опроверг.

— Правда, — сказала она.

Матрос кивнул, будто ему подтвердили что-то, что он уже знал, и вернулся к раздаточной, не сказав больше ни слова.

Ночью Анна не спала. Она лежала в своей каюте на два места, где второе место пустовало третий месяц, потому что мичмана Гуся списали на берег и замену не прислали, — смотрела в потолок, где через щель в изоляции пробивалась узкая полоска дежурного света, и слушала корабль. «Скорбь Императора» дышала: гудели насосы, где-то за три палубы стучали по трубе, в вентиляции шелестело. Восемьдесят лет назад этот линкор был гордостью флота. Теперь у него текли контуры охлаждения, и половину аварийных переборок держали на честном слове и распорках.

Она думала о том, что империя устроена точно так же. Что все эти годы, читая чужие приказы, она видела, как выходит из строя не какой-то один узел, а всё сразу, понемногу, и никому не хватает ни сил, ни смелости сказать это вслух.

А потом она сказала. Двадцать девять секунд.

И теперь девятнадцать систем не отвечали на запросы налогового управления.

В четыре часа по флотскому времени терминал у её койки мигнул. Не вызов — служебное уведомление, из тех, что рассылаются по всему кораблю разом. Анна повернула голову и прочитала одну строку зелёными буквами:

«Вниманию личного состава. Прибытие временного командующего перенесено. Ожидаемое время — тридцать шесть часов».

Не восемь дней. Тридцать шесть часов.

Анна села на койке, спустила босые ноги на холодную палубу и в темноте очень спокойно сказала вслух, самой себе, тем же ровным тоном, каким докладывала на мостике:

— Значит, он тоже считает время.