Приказ на Керну

Вице-адмирал Тейн прибыл на «Скорбь Императора» без свиты, без оркестра и без предупреждения о точном времени стыковки – катер вышел из тени столичной луны, запросил коридор у дежурного и через одиннадцать минут уже стоял в ангаре, а вахтенный офицер только успел объявить сбор почетного караула, который так и не успел построиться.

Анна видела его первый раз в жизни. Она ожидала кого-то вроде Гроссера – крупного, громкого, с той особенной осанкой, которую вырабатывают у людей, привыкших входить в помещение первыми. Тейн был другой. Средний рост, узкие плечи, седина коротким ежиком, шинель без единого ордена, хотя орденов у него по спискам числилось четырнадцать. Он вышел из катера, оглядел полупостроенный караул, ничего не сказал об этом, а спросил у ближайшего матроса:

– Как давно у вас в ангаре не работает третий подогрев?

Матрос, восемнадцатилетний, с испугом в глазах, ответил честно:

– Четвертый месяц, товарищ вице-адмирал.

– Спасибо, – сказал Тейн и пошел дальше.

К вечеру он вызвал двенадцать человек. Анна была одиннадцатой в списке.

Его кабинет – бывший кабинет Гроссера – за сутки изменился до неузнаваемости. Пропали панели темного дерева, вывезенные, как говорили, еще службой надзора при опечатывании. Пропал стол размером с посадочную палубу. Остался маленький рабочий стол, три экрана, разложенная бумажная карта на стене – бумажная, настоящая, с рукописными пометками, – и запах остывшего чая.

– Лейтенант Стрежнева, – сказал Тейн, не вставая. – Сядьте. У меня к вам одно дело, оно займет четыре минуты, и я хочу, чтобы вы поняли меня с первого раза, потому что второго раза у нас не будет.

– Слушаю, товарищ вице-адмирал.

– Я знаю, что канал открыли вы.

Анна не ответила. Она смотрела ему в переносицу – старый прием, чтобы взгляд читался как прямой, но при этом человек не видел движения зрачков.

– Я не спрашиваю, – продолжил Тейн ровно. – Я констатирую. Мне не нужно, чтобы вы подтверждали или отрицали. Мне нужно, чтобы вы знали, что я знаю, – потому что дальше я буду отдавать вам приказы, и вы должны понимать, из какого положения вы их получаете.

– Разрешите вопрос, товарищ вице-адмирал.

– Разрешаю.

– Почему я до сих пор не арестована?

Тейн откинулся на спинку кресла, и Анна впервые разглядела, какие у него глаза: светлые, промытые до бесцветности, как у людей, которые слишком много лет смотрели на приборы в темноте.

– Потому что у меня семьдесят один вымпел, – сказал он, – из них боеспособных сорок два, топлива на четыре месяца обычного хода или на две недели маневренных операций, продовольствия на девять недель, и девятнадцать колоний, которые в разной степени решили, что метрополии больше нет. Арест офицера связи не добавит мне ни одного литра топлива. А вот сорок одна секунда открытого канала – добавит. Один раз это уже сработало.

Анна почувствовала, как внутри что-то сжалось.

– Вы хотите, чтобы я сделала это еще раз.

– Я хочу, чтобы вы были готовы сделать это еще раз, – поправил Тейн. – Разница принципиальная. Идите. С завтрашнего дня вы старший офицер дальней связи флота. Приказ уже подписан. Ваш прежний начальник, капитан Ирвин, переводится на «Вернан» с повышением, чтобы это не выглядело как чья-то опала.

– Товарищ вице-адмирал, – сказала Анна, вставая, – вы понимаете, что теперь любой, кто захочет найти виноватого, найдет меня в первой же строке штатного расписания?

– Разумеется, – сказал Тейн. – Это и есть ваша защита. Спрятанного ищут. Стоящего на виду – согласовывают.

Первую неделю в новой должности Анна занималась не связью, а арифметикой.

Дальняя связь флота была устроена так же, как все остальное в империи: когда-то великолепно, потом кое-как, потом никак. По штату ей полагалось сорок два человека на семьдесят один вымпел. Фактически было девятнадцать, из них семеро – на кораблях, стоявших в холодном отстое без экипажей. Из четырнадцати ретрансляционных станций флота работали шесть, две числились в ремонте седьмой год, остальные были переданы гражданскому ведомству в тридцать шестом за долги.

Она свела это все в одну таблицу и отнесла Тейну. Он читал молча, минут пять, потом положил планшет и сказал:

– Знаете, лейтенант, что самое страшное в этой таблице?

– Шесть станций из четырнадцати?

– Нет. То, что ее никто не составлял двенадцать лет. – Он постучал пальцем по краю стола. – Империю не сломали враги, Стрежнева. Империю сломали люди, которые перестали считать. Считать неприятно, потому что после подсчета надо принимать решение, а решение всегда кому-то стоит должности. Проще не считать. И так – двенадцать лет, во всех ведомствах разом.

– Я считаю, товарищ вице-адмирал.

– Знаю. Поэтому вы и сидите на этом месте, а не в трюме под замком. – Он вернул ей планшет. – Восстановите мне связь с Веретеном. Не для приказов. Я просто хочу знать, живы ли они там.

Веретено молчало еще четверо суток, а потом ответило – коротким гражданским пакетом, в котором не было ни обращения, ни подписи, а только девять слов: «Живы. Хлеба на месяц. Флот не звали и не зовем».

Анна показала это Тейну. Он прочитал, кивнул и сказал: «Хорошо». И больше ничего.

Приказ на Керну пришел через шесть суток.

Он пришел не из столицы – из столицы уже двенадцатый день не приходило ничего, кроме автоматических сводок биржевых котировок, которые никто не отменял, потому что отменять их было некому. Приказ пришел из Канцелярии Дворцовой Стражи, органа, который никогда в жизни не имел права отдавать приказы флоту, и был подписан именем, которого Анна не знала.

Она приняла его сама, в час двадцать по флотскому, на вахте, и три минуты сидела, глядя на текст, прежде чем встать и пойти будить вице-адмирала.

Тейн читал стоя, в наброшенной на плечи шинели, и лицо у него было такое же, как днем.

– Прочтите вслух, – сказал он. – Хочу услышать, как это звучит.

– «Флоту Метрополии предписывается в семидневный срок восстановить конституционный порядок в системе Керна, – прочла Анна. – При отказе местной администрации от исполнения законных требований разрешается применение орбитального огня по объектам инфраструктуры, включая энергетические узлы и водоочистные комплексы, с последующим принятием капитуляции».

– Водоочистные комплексы, – повторил Тейн. – На Керне сорок один миллион человек и одна пресная река. Знаете, что означает «включая водоочистные комплексы»?

– Означает, что после отключения воды они капитулируют через четыре дня. И что через две недели у них начнется дизентерия.

– Хорошо считаете, лейтенант.

Тейн отошел к бумажной карте на стене и долго стоял к Анне спиной. Потом сказал, не оборачиваясь:

– Я имею право не исполнить этот приказ. Канцелярия не имеет полномочий. Формально я обязан запросить подтверждение у Генерального штаба.

– Так запросите.

– Уже. Восемь суток назад, по другому поводу. Генерального штаба нет, Стрежнева. Там сидят четыре человека и автоответчик. – Он повернулся. – Но если я откажусь исполнять открыто, то через сутки на флоте появится третья сторона: те, кто решит, что вице-адмирал Тейн изменил присяге. Их будет немного. Достаточно.

– А если исполните?

– Тогда через месяц не останется ни одной колонии, которая согласится продать нам хоть литр воды. И флот умрет сам, без единого выстрела, на голодном пайке, в течение полугода. – Он сел. – Вот теперь скажите мне, лейтенант, что вы предлагаете. Я спрашиваю всерьез. Вы один раз уже придумали, как выйти из положения, из которого выхода не было.

Анна стояла посреди кабинета в час сорок ночи и понимала, что ее сейчас проверяют, и что проверяют не на лояльность.

– Разрешите ответить не сразу, – сказала она. – Мне нужно два часа и доступ к архиву дальней связи.

– У вас полтора часа и полный доступ.

Она уложилась в час десять.

В три ноль пять они сидели втроем – Тейн, Осин и она – вокруг маленького стола, и Анна разворачивала на экране то, что искала.

– Приказ пришел по гражданскому каналу дальней связи, – сказала она. – С отметкой срочности «военная». Гражданский канал не имеет права ставить военную отметку – она проставляется на узле ретрансляции, автоматически, при наличии кода отправителя. Я подняла журнал узла.

– И?

– Код принадлежит станции связи дворцового комплекса. Но станция дворцового комплекса, товарищ вице-адмирал, была отключена от питания девять суток назад. Я проверила по журналу энергоснабжения столицы – там авария в третьем секторе, и ее никто не устраняет, потому что бригада не выходит на работу с двадцать девятого числа.

Осин медленно поднял голову.

– То есть приказ отправлен со станции, которая обесточена.

– То есть приказ отправлен не оттуда, откуда подписан, – сказала Анна. – Кто-то с действующим кодом сидит не во дворце. Я не знаю где. Но узел ретрансляции знает, с какого направления пришел сигнал, и это направление – не столица. Это Тошта.

В кабинете стало очень тихо.

– Тошта, – сказал Тейн наконец. – Где стоит третья эскадра. Которой командует контр-адмирал Веснич. Который на суде по делу Гроссера проходил свидетелем и был полностью оправдан.

– Который, – добавил Осин ровным голосом тактического офицера, зачитывающего сводку, – в переписке, которую Анна нашла в мае, значился под шифром «Второй».

Тейн смотрел на них двоих, по очереди, и на его бесцветном лице не двигался ни один мускул.

– Значит, они не остановились, – сказал он. – Они просто перестали делать это открыто. Гроссер хотел взять власть парадом. Веснич берет ее приказами, которые никто не проверяет, потому что проверять больше некому. И первое, что он делает, – руками моего флота топит Керну, чтобы у флота на руках была кровь сорока одного миллиона человек и чтобы после этого нам некуда было деваться, кроме как к нему.

– Мы можем не исполнять, – сказала Анна.

– Мы можем не исполнять, – согласился Тейн. – И тогда он отдаст тот же приказ третьей эскадре, которая исполнит, а нас объявит изменниками. Керна утонет все равно. Разница только в том, чьи корабли будут стоять на орбите.

Анна вдруг услышала, как у нее в голове с идеальной ясностью сложилась мысль – та же самая, что сложилась девять дней перед парадом, тем же самым способом, из тех же самых мелочей.

– Разрешите, товарищ вице-адмирал, – сказала она.

– Говорите.

– Веснич отправил приказ по гражданскому каналу дальней связи. По тому же самому, по которому двадцать восьмого ушли наши двадцать девять секунд.

Тейн не шевельнулся.

– Продолжайте.

– Он отправил его как военный, но физически это гражданская сеть. У гражданской сети есть свойство, о котором военные все время забывают, потому что не работают с ней: она хранит копию. Каждое сообщение, прошедшее через узел ретрансляции, лежит в буфере узла девяносто суток. Это сделано для тарификации. Это никто не отключал – за девяносто лет ни разу, потому что тогда министерство путей не сможет выставить счет.

Осин очень медленно опустил кружку на стол.

– Аня, – сказал он. – Ты хочешь сказать, что…

– Я хочу сказать, – сказала Анна, – что в буфере узла лежит не только этот приказ. Там лежит все, что Веснич отправлял с этого кода за девяносто суток. Все восемь недель, пока он считался оправданным свидетелем.

Тейн встал. Он подошел к бумажной карте, посмотрел на нее несколько секунд, потом взял карандаш и обвел маленький кружок вокруг точки, подписанной от руки: «уз. ретр. 4-Б, Дальний Аграт».

– Сколько времени нужно, чтобы снять буфер? – спросил он.

– Физически – сорок минут. Удаленно – невозможно, буфер не выдает содержимое по сети, только по локальному подключению. Нужно быть на узле.

– Расстояние до Аграта?

– Одиннадцать суток обычным ходом, – сказал Осин. – Четверо – если идти на форсаже одним легким кораблем и сжечь три четверти запаса.

– А приказ на Керну – семисуточный.

– Так точно.

Тейн положил карандаш.

– Значит, у нас есть трое суток форы и одна попытка, – сказал он. – Лейтенант Стрежнева, вы понимаете, что если я отправлю вас, а вы не вернетесь в срок, то я останусь с этим приказом один и без единого доказательства?

– Понимаю, товарищ вице-адмирал.

– И вы понимаете, что я не могу отправить с вами конвой, потому что уход конвоя заметят с флагмана третьей эскадры в ту же минуту?

– Понимаю.

– И вы все равно пойдете.

Анна посмотрела на Осина. Осин смотрел в стол – так, как смотрел всегда, когда молчал, чтобы не мешать ей решать самой.

– Товарищ вице-адмирал, – сказала она. – Двадцать восьмого числа у нас было девять дней, один канал и одна попытка. Сейчас у нас трое суток, один узел и одна попытка. Это не хуже. Это привычнее.

Тейн смотрел на нее долго.

– Курьерский «Стриж», – сказал он наконец. – Экипаж четыре человека, отбирает капитан второго ранга Осин лично. Отход в шесть ноль-ноль, официально – доставка почты на Аграт по маршруту снабжения. Официально об этом знают шестеро, включая нас троих. Неофициально пусть знают все – курьер уходит с почтой каждый месяц, и если он вдруг перестанет уходить, вот это как раз и заметят.

Он помолчал.

– И еще, Стрежнева. Одна просьба, не приказ. Когда вы снимете буфер – не открывайте канал сразу.

Анна подняла брови.

– Почему?

– Потому что в прошлый раз вы отдали правду флоту, и флот с ней справился, – сказал Тейн. – А в этот раз правду услышат девятнадцать систем, у которых уже нет ни метрополии, ни налогового управления, ни причин верить кому-либо в форме. Двадцать девять секунд подняли колонии. Вторые двадцать девять могут их сжечь. Привезите мне буфер. Решать, что с ним делать, будем вместе.

– Есть привезти буфер, – сказала Анна.

Экипаж Осин отобрал за два часа. Первым он взял мичмана Тарко – не за пайку, а за то, что мичман третьи сутки не показывал журнал личных сообщений никому, включая двух офицеров надзора, которые заходили спрашивать вежливо, а потом невежливо. Вторым – старшину машинной команды Бенека, немолодого молчаливого человека с Веретена, у которого на Веретене осталась семья и который четвертые сутки не получал оттуда ни строчки. Третьим – пилота Лису Гарт, единственную на корабле, кто когда-либо водил курьер на форсаже и возвращался с этим курьером обратно.

Он собрал их в шесть утра минус двадцать минут, в пустом коридоре у ангара, и сказал ровно четыре предложения.

– Идем на Аграт. Официально везем почту. Неофициально везем почту, а по дороге вы, возможно, узнаете кое-что, чего вам знать не полагается. Кто хочет уйти сейчас, уходит сейчас и без последствий, я это гарантирую.

Никто не ушел. Гарт спросила только:

– На форсаже сколько идем?

– Четверо суток.

– Тогда мне нужен второй комплект фильтров на контур охлаждения. Иначе на третьи сутки встанем.

– Бери.

– Со склада не дадут без накладной.

– Тогда возьми без накладной, – сказал Осин. – Накладную я подпишу задним числом. Или не подпишу, если вернуться будет некому.

Гарт посмотрела на него, кивнула и ушла за фильтрами.

В шесть ноль-ноль курьерский «Стриж» отошел от борта «Скорби Императора» с четырьмя мешками почты, двумя ящиками медикаментов для гарнизона Аграта и экипажем из четырех человек, трое из которых были уверены, что везут почту.

Анна стояла у обзорного блистера и смотрела, как медленно уходит вбок серый бок линкора, весь в потеках старой обшивки, с погашенными парадными огнями. Осин подошел и встал рядом, не касаясь ее плечом, но так близко, что она чувствовала тепло.

– Четверо суток, – сказал он. – Потом сорок минут на узле. Потом четверо обратно, если хватит топлива.

– Не хватит, – сказала Анна. – Я считала. Обратно – семь суток экономическим ходом.

– Тогда мы опоздаем на трое.

– Опоздаем.

Осин помолчал.

– И что, ты знала это, когда соглашалась?

– Знала.

– И что ты собираешься делать?

Анна смотрела в черное поле за блистером, где не мигала ни одна звезда, потому что все они стояли неподвижно, как стоят вечно, и им было совершенно все равно, кто и с каким приказом идет мимо на форсаже.

– На Аграте есть гражданский передатчик дальней связи, – сказала она. – Он не флотский. Его нельзя заглушить с флагмана. И он стоит в двухстах метрах от узла ретрансляции.

Осин очень медленно повернул голову.

– Ты же обещала Тейну не открывать канал.

– Я обещала не открывать его сразу, – сказала Анна. – Я не обещала возвращаться.

И в тишине между звездами, которая длилась ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы понять сказанное, капитан второго ранга Дмитрий Осин сказал очень спокойно:

– Тогда я останусь с тобой.