Четверо суток на форсаже

Курьерский «Стриж» был построен для того, чтобы возить бумаги, и все в нем подчинялось этой задаче: тесная рубка на два кресла, коридор, в котором двое расходились только боком, четыре откидные койки в общем кубрике и грузовой отсек, куда влезали шестнадцать мешков почты, если укладывать их по науке.

На форсаже он выл.

Не гудел, как линкор, не дышал, как «Скорбь Императора», а именно выл – на одной высокой ноте, которая входила в череп через кости и не выходила оттуда даже во сне. К концу первых суток Анна поймала себя на том, что говорит громче, чем нужно, и что все на борту говорят громче, чем нужно, и что это уже не раздражает, потому что перестало быть звуком и стало погодой.

Первые сутки прошли на дисциплине.

Гарт вела корабль, Бенек сидел в машинном и раз в четыре часа докладывал температуру на втором контуре, Тарко разобрал и заново уложил почту, потому что мешки на форсаже сползали к переборке, а Осин ходил из рубки в машинное и обратно с таким лицом, будто проверял построение эскадры.

Анна сидела в кубрике над схемой агратского узла и считала.

Она вытащила эту схему из общего справочника связи еще на флагмане, законно, в один клик, и знала ее теперь наизусть: узел ретрансляции «Аграт-3», развернут одиннадцать лет назад для обеспечения связи с колониями внешнего пояса, аппаратура старая, тракт передачи один основной и один резервный, буфер записи – тот самый, ради которого их послали, – стоит в отдельном модуле, потому что его ставили позже всего остального и места внутри уже не было.

А в двухстах метрах, по другую сторону посадочного поля, стоит гражданская станция дальней связи Агратского горного управления, потому что горняки возят руду в четыре системы и им надо разговаривать с покупателями.

Она чертила стрелки на обороте накладной и трижды за вечер зачеркивала все и начинала заново.

Осин вошел в кубрик на вторые сутки, в четвертом часу по корабельному, закрыл за собой дверь и сел на койку напротив.

– Не спишь.

– Считаю.

– Что считаешь?

– Разницу между двадцатью девятью секундами и сорока минутами, – сказала Анна. – В первый раз мне хватило двадцати девяти секунд, потому что весь флот уже слушал канал. Меня не надо было включать. Я просто вошла в готовое окно. Здесь окна нет. Здесь надо сначала заставить людей включить приемники, а потом что-то в них сказать. Это разные задачи, и вторая гораздо труднее первой.

Осин помолчал.

– Ты говоришь так, будто уже решила.

– Я не решила. Я считаю.

– Анна. – Он назвал ее по имени, чего за все эти недели не сделал ни разу, и она подняла голову. – Ты сказала мне у блистера, что не собираешься возвращаться. Я тогда ответил, что останусь с тобой, и я это повторю сколько угодно раз. Но я хочу, чтобы ты услышала одну вещь, пока у нас есть четверо суток и никто не стреляет.

– Слушаю.

– Ты сделала это один раз, – сказал Осин, – и оно сработало. Двадцать девять секунд, сорок тысяч человек, и переворот не состоялся, и Гроссер сидит под замком. И теперь ты думаешь, что раз сработало один раз, значит, это твой инструмент. Что каждый раз, когда мир идет не туда, надо открыть канал и сказать всем правду.

– А это не так?

– Это так ровно до тех пор, – сказал Осин, – пока правду не начнет говорить кто-то другой. Ты открыла дверь. В нее вошла ты, потому что была первой и потому что была права. А вторыми в такие двери входят те, кто быстрее бегает, а не те, кто прав.

Анна отложила накладную.

– Тейн сказал то же самое.

– Тейн сказал то же самое, – согласился Осин, – и от этого мне не легче, потому что я терпеть не могу соглашаться с начальством.

Она вдруг засмеялась – коротко, неожиданно для себя самой, и от смеха стало больно в горле, потому что четверо суток воя сушат горло не хуже пустыни.

– Дмитрий, – сказала она. – Ты знаешь, чего я на самом деле боюсь?

– Скажи.

– Что я привезу ему буфер, и он его заберет, и на этом все кончится. Не потому, что Тейн плохой. Он хороший. Он лучший из всех, кого я видела за десять лет службы. Но буфер – это девятнадцать записей о том, как командиры колониальных гарнизонов в первые сутки после моего выступления запрашивали у флота указаний и не получали их. Там имена. Там девятнадцать человек, которые в тот момент колебались. И если этот список ляжет на стол любому командующему – не Тейну, так следующему, – то однажды кто-нибудь откроет его и решит, что колебавшиеся – это ненадежные.

Осин слушал, наклонив голову.

– И ты хочешь его уничтожить.

– Я хочу его прочитать, – сказала Анна. – А потом решить.

– Тейн велел решать вместе.

– Тейн в четырех сутках отсюда и не знает, что там записано.

– Тейн, – сказал Осин, – знает, что там записано. Иначе он не послал бы за буфером офицера связи, а послал бы взвод.

Анна открыла рот и закрыла.

Об этом она не подумала.

На третьи сутки сломался второй контур охлаждения.

Гарт оказалась права насчет фильтров – они встали бы, если бы она не взяла со склада без накладной второй комплект; но и с ним температура на третьи сутки полезла вверх, и Бенек вылез из машинного с черными руками и сказал, не глядя ни на кого:

– Товарищ капитан второго ранга. Надо сбрасывать до трех четвертей на шесть часов. Иначе к утру спечем насос.

– Шесть часов на трех четвертях – это плюс девять часов к переходу, – сказала Гарт из рубки. – Мы и так впритык.

– А без этого мы вообще не дойдем.

Осин посмотрел на Анну. Анна кивнула.

– Сбрасывай, – сказал Осин.

Бенек ушел вниз. Через двадцать минут вой стал ниже на полтона, и в этой новой тишине стало слышно, как в грузовом отсеке шуршат мешки.

Анна нашла Бенека через час – он сидел на ступеньке трапа в машинном, вытирал руки ветошью и смотрел в переборку.

– Старшина.

– Товарищ лейтенант.

– У вас семья на Веретене.

Бенек перестал вытирать руки.

– Жена и двое, – сказал он. – Старшему одиннадцать.

– Оттуда нет связи четвертые сутки.

– Пятые уже, – сказал Бенек. – Со вторника.

Анна села на ящик напротив. Вой двигателя тут был тише, зато сильно пахло горячим маслом.

– Вы знаете, почему нет связи?

Бенек посмотрел на нее исподлобья. Немолодой человек с тяжелым, спокойным лицом, из тех, кого на флоте держат по двадцать лет и не двигают выше, потому что они не просятся.

– Я слышал ваш голос, – сказал он. – Двадцать девять секунд. Я стоял в машинном отделении «Скорби», и у нас там висит динамик над щитом, и я слышал.

– И?

– И через двое суток Веретено перестало отвечать. – Он аккуратно сложил ветошь. – Я не дурак, товарищ лейтенант. Я понимаю связь. Раз колонии перестали отвечать на запросы, значит, они не сломались, а замолчали нарочно. Значит, они решают, слушаться дальше или нет.

– И что вы об этом думаете?

Бенек долго молчал.

– Я думаю, что моя жена сейчас сидит на кухне и не знает, что будет с зарплатой, – сказал он наконец. – И что на Веретене шахта, а шахта без флота – это шахта, которую через год займет кто-нибудь другой. И еще я думаю, что если бы вы промолчали, то через две недели у нас был бы адмирал вместо императора, и на Веретене все равно было бы плохо, только еще и стреляли бы. – Он встал, повесил ветошь на крюк. – Поэтому я не сержусь на вас, товарищ лейтенант. Я просто хочу знать, чем это кончится. Как все.

– Я тоже, – сказала Анна.

– Вы-то? – Бенек хмыкнул. – Вы, товарищ лейтенант, из тех, кто кончает такие истории собственными руками. Я это по лицу вижу. У меня отец такой был.

Он полез обратно в люк и уже оттуда добавил:

– Насос дотянет. Вы не думайте про насос. Думайте про свое.

На исходе третьих суток Анна впервые за весь переход поднялась в рубку не по делу.

Гарт сидела в левом кресле, поджав одну ногу под себя, что было грубейшим нарушением всего, чему учат пилотов, и грызла сухарь из пайка.

– Садитесь, товарищ лейтенант. Правое все равно пустое.

Анна села. Впереди, за остеклением, не было ничего – только черное поле и мелкая рябь от работающего на трех четвертях двигателя.

– Можно спросить? – сказала Анна.

– Про фильтры?

– Про то, почему вы пошли.

Гарт дожевала сухарь, стряхнула крошки с колена.

– Потому что капитан второго ранга Осин четыре месяца назад не дал списать на меня одну аварию, – сказала она. – Не мою. У меня на посадке отказал левый привод, я села жестко, помяла стойку, и комиссия уже написала «ошибка пилотирования», потому что так короче. Осин полез в записи телеметрии и нашел, что привод сдох за две секунды до касания. Мне вернули допуск. – Она пожала плечами. – Ему-то что за интерес был? Я его до этого в лицо не знала.

– Он такой.

– Он такой, – согласилась Гарт. – Их мало.

Анна помолчала.

– А если бы вы знали заранее, что мы летим не за почтой?

Гарт повернула голову. У нее было узкое, обветренное лицо и очень светлые глаза, какие бывают у людей, выросших под слабым солнцем.

– Товарищ лейтенант, – сказала она. – Я четверо суток веду курьер на форсаже с одним комплектом фильтров, украденным со склада. Как вы думаете, я догадалась или нет?

Тарко сдал их на четвертые сутки. Не со зла и не за деньги – просто потому, что у него была служебная инструкция.

Анна обнаружила это случайно, зайдя в рубку в тот момент, когда мичман сидел за пультом связи и заполнял суточную сводку – обязательную форму, которую курьер обязан передавать на ближайший ретранслятор при каждом сеансе.

Она посмотрела на экран через его плечо и увидела в строке «состав экипажа» четыре фамилии и в строке «особые обстоятельства» – одно слово: «нет».

А ниже, в поле маршрута, автоматически подставленное системой: «Аграт-3, буферный модуль, изъятие носителя».

– Тарко, – сказала Анна очень спокойно. – Куда уходит эта сводка?

– На узел, товарищ лейтенант. Как положено. – Мичман поднял голову. – Ближайший – «Аграт-3». Мы в зоне с шести утра.

– И там ее кто-то читает.

– Ну, дежурный смотрит, что борт живой, – сказал Тарко. – А потом она в архив ложится и с архивом уходит на флот пакетом раз в сутки.

Анна закрыла глаза.

За четверо суток она посчитала топливо, время, сектора, длину волны, мощность гражданского передатчика и восемь вариантов того, что скажет. И не посчитала того, что курьерский борт всю дорогу честно кричит в пространство, кто он, куда идет и зачем.

– Осина сюда, – сказала она.

Осин пришел, посмотрел на экран и очень медленно потер лоб.

– Сколько сводок ушло?

– Четыре, – сказал Тарко, бледнея. – По одной в сутки. Товарищ капитан второго ранга, это регламент, я...

– Ты все сделал правильно, мичман, – сказал Осин. – Это мы сделали неправильно. Первая сводка ушла когда?

– В первые сутки. Тогда мы были в зоне «Керны-два».

– То есть, – сказала Анна, – на Аграте знают, что к ним идет курьер с флагмана за буфером, уже трое суток.

В рубке стало тихо. Только выл двигатель на трех четвертях.

– Гарт, – сказал Осин. – Время до входа?

– Одиннадцать часов сорок, – отозвалась пилот, не оборачиваясь.

– Запрос от них был?

– Был, – сказала Гарт. – Стандартный. Час назад. Подтверждение коридора и запрос на разгрузку почты.

– Что-нибудь необычное?

Гарт помолчала.

– Одно, – сказала она. – Они дали нам вторую площадку. Дальнюю. Она в километре от узла, за складами. По регламенту почтовик всегда садится на первую, потому что мешки таскают руками.

Анна и Осин посмотрели друг на друга.

– Причину указали? – спросил Осин.

– Указали, – сказала Гарт. – Ремонт покрытия на первой.

– На Аграте, – медленно сказала Анна, – покрытие ремонтируют раз в четыре года, потому что на грунтовом поле садятся рудничные баржи весом в две тысячи тонн и покрытию все равно.

Осин повернулся к пульту.

– Тарко. Сводку за сегодня не отправляй.

– Товарищ капитан второго ранга, это нарушение...

– Записывай в журнал: приказ старшего на борту, отказ передатчика по причине перегрева второго контура, – сказал Осин. – Формально ты чист. И если через сутки нас всех повесят, то тебя повесят последним и с оговоркой.

Мичман сглотнул и стал писать в журнал.

Анна вышла в коридор, прислонилась к переборке и стояла так, пока не перестало гудеть в висках.

Кто-то на Аграте ждал их. Кто-то, кто прочитал сводку и решил, что курьер с флагмана за буфером – это событие, ради которого стоит поменять площадку.

Она вернулась в кубрик, взяла накладную со своими стрелками и в первый раз за четверо суток посмотрела на нее по-другому.

Двести метров от узла до гражданской станции – это она считала как расстояние, которое нужно пройти.

А если считать как расстояние, которое кто-то другой должен успеть перекрыть, все выглядело совсем иначе.

Анна перевернула лист и начала считать заново.

За одиннадцать часов до входа в атмосферу Осин собрал всех четверых в кубрике – сам, Гарт, Бенек, Тарко – и сказал:

– Мы врали. Никакой почты. То есть почта настоящая, но идем мы не за ней.

И рассказал.

Он рассказывал восемь минут, коротко, по-военному, без единого слова о том, кто прав. Гарт слушала, откинувшись к переборке. Бенек смотрел в пол и один раз кивнул. Тарко сидел прямой, как на строевом смотре, и у него дрожала нижняя губа.

– Все, – сказал Осин. – Теперь вы знаете. Через одиннадцать часов мы садимся на площадку, которую нам зачем-то поменяли. Дальше возможны варианты, и половина из них плохие. Кто хочет остаться на борту и не выходить – остается, и я говорю это без всякой подначки.

Молчали долго.

– Товарищ капитан второго ранга, – сказал наконец Тарко. – А сводку за сегодня все-таки надо отправить.

Все повернулись к нему.

– Не понял, – сказал Осин.

– Отправить, – повторил мичман. – Только не ту. Я могу сформировать ее с ошибкой в поле маршрута. Тогда получится, что мы идем не на Аграт, а на Керну-четыре, и что у нас на борту не изъятие носителя, а плановая доставка медикаментов. Система примет, потому что она принимает все, что по формату. – Он облизал губы. – Я так один раз сделал по глупости, на прошлой службе. Мне тогда выговор влепили. Но никто не заметил трое суток.

Анна медленно повернула голову и посмотрела на этого мальчика с дрожащей губой.

– Мичман, – сказала она. – Сколько вам лет?

– Двадцать два, товарищ лейтенант.

– Делайте, – сказала Анна. – И запишите в журнал, что действовали по моему прямому указанию. Слово в слово: по прямому указанию лейтенанта Стрежневой.

Аграт вышел из темноты за четыре часа до входа – рыжий, в оспинах карьеров, с длинной серой полосой отвалов вдоль экватора, планета-шахта, где жило сто девяносто тысяч человек и где, если верить справочнику, никогда не было ни одного гарнизона больше роты.

Гарт вела корабль вниз молча, ровно, аккуратно, и только на последних минутах, когда под днищем пошла посадочная глиссада, сказала – негромко, самой себе:

– Ну, здравствуй.

– Что? – не расслышал Осин.

– Я тут родилась, – сказала Лиса Гарт. – Второй поселок, у восьмого карьера. Отец забойщик. Я двенадцать лет отсюда выбиралась.

Она положила руки на рычаги и добавила:

– И, товарищ капитан второго ранга, вторая площадка – не за складами. Она за отвалами. Оттуда до узла не километр, а два с половиной, и дорога идет по дну старой выработки, с двух сторон борта по тридцать метров. – Гарт коротко улыбнулась, не поворачивая головы. – Если бы я хотела кого-нибудь встретить, я бы встречала именно там.