Глава 6. Батыр. ГЛАВА 6. БАТЫР.

Ветер ударил в спину. Снег сорвался с крыш, с земли, с веток. Взвился столбом. Закружил по двору. Мир побелел. Дом Онуфрия исчез за пеленой. Только тени — моя и его. Метель выла, как стая шакалов. Снег бил в лицо, лепил глаза. Я утёрся рукавом. Кучак шагнул вперёд. Сабля рассекла белую муть.

— Твоя земля гниёт. Даже зима у вас — слякоть. В степи снег чистый. Как кость. А тут... плюнуть не во что. Всё мокрое.

— Ты её больше не увидишь, — подогнул колени. Образ стал мутным. Вороны кружили.

— К Вечному Синему Небу! — заревел Кучак. Голос его разнёсся по мёртвым улицам. И пошёл на меня — не шагом, броском. Звериным. Сабля летела наискось, целя в шею.

Я встретил саблю шестопёром. Железо ударило в железо. Треск. Сабля разлетелась на части. Острие воткнулось в землю.

Развернулся — справа открыт. Пот стекал по его вискам. Увернулся. Быстрый. Громадный кулак летел в меня. Прикрылся щитом — разлетелся на части, на доски.

Он схватил меня за рукоять, вырвал шестопёр. Пытался ударить — взмах сбил воздух вокруг. Кинулся ему в живот, он лишь отшатнулся. Батыр схватил моё корзно и приподнял, ноги оторвались от земли. Ударил снова, в голову. Я согнул шею, выставил лоб под его руку. Шею хрустнуло. Шестопёр пал на землю.

Дальше — кулаком мне в зерцало. Дыхание сбилось. Закувыркался по снегу. Силуэт шёл ко мне.

«Зерцало погнул. Силища такая».

Кучак сжал две руки в единый кулак. Поднял над собой. Бросился ему в ногу. Она с половину моего тела. Твёрдая, как камень. Рванул в сторону, будто корень дуба выкорчёвывал. Заорал, мышцы загорели. Рванул с места — нога поддалась. Швырнул бугая в сторону. Тот упал на землю.

«Встаёт медленно».

Разбежался, бросился на него. Его рука схватила за ногу. Рванула. Я упал в снег. Сверху его лапа сжала лицо — так, что шелом трещал. Опять поднял вверх. Вцепился в его пальцы, растягивал что есть мочи. Удар в бочину — кровь рванула изо рта. Отлетел и снова на земле. За бок схватился.

«Дышать больно».

Кучак прыгнул и ногу вонзил в землю по пятку. Покатился в сторону. Вскочил.

— Как ты ещё жив?! — сжал кулаки батыр. Бежал на меня, голова вперёд.

Я бросился навстречу. Он ударил кулаком — мимо. Не стал уворачиваться. Острие шелома точно в глаз.

Кучак завопил. Выдернул мою голову, толкнул. Место глаза — кровавая лужа. Поганый вцепился руками в землю. Кровь оросила снег.

Бросился на него изо всех сил, пока не встал. Запрыгнул на тело, вогнал два больших пальца в живой глаз. Батыр схватил за шею. Сдавил горло. Я убрал подбородок ниже. Челюсть трещала. Давил сильнее и сильнее, пока не лопнуло. Тот отпустил, завыл сильнее. Дёрнулся, как бык подо мной. Размахивал руками, всё собачье лицо в крови. Поворачивался во все стороны. Кружил.

Я наблюдал. Не двигался. Он стал быстрее, как загнанный зверь. Ордынец наткнулся на беседку и тут же снёс её кулаком. Щепки разлетелись.

Поправил челюсть. Шестопёр лежал у крыльца. Пошёл за ним. Бледные нукеры сжимали копья, пока их хозяин крушил всё вокруг. Схватил оружие. Один нукер с криком кинулся на меня. Батыр повернулся к нам и с разбега зашиб своего. Наступил на голову нукеру — тот даже закричать не успел. Второй бросился наутёк.

— Богатырь! — глядел по сторонам Кучак, ощупал форму убитого. — Мне не нужны глаза, чтобы убить тебя. Я раздавлю тебя. Небесный бог вернёт мои глаза, когда твою голову насажу на кол!

Взял дрын, осколок беседки, и бросил за спину врага. Тот обернулся. Разбежался и что есть сил ударил в поясницу. Ноги Кучака подкосились, обмякли. Упал. Держался только на руках. Орал, пытался съёжиться. Рожа в крови, дышал, как зверь. Удар между лопаток. Ещё один. Ещё один. Пока руки не пали.

Кучак лежал лицом в снегу. Ноги и руки уже не его, распластались, как трепьё.

Из двери показались люди. Женщины, слуги, несколько дружинников. Батыр не умолкал, говорил на своём через бульканье.

— Богатырь, богатырь, — на ломаном отозвался нукер, тот, что бежал. — Дай умереть ему с мечом. Позволь положить в ладонь саблю ломаную.

Женщина в лохмотьях выбежала с ножом в руке и сзади заколола нукера. Тот упал, она била его, пока слуги не сняли.

Взял его разбитую саблю. Положил у его пальцев, которые всё ещё дёргались. Наступил ногой на затылок. Кучак пытался дотянуться непослушной рукой. Коснуться рукояти. Я поднял шестопёр и всем своим весом пробил голову. Пальцы не дотянулись. Батыр мёртв.

Метель улеглась. Встал с тела врага. Местные собирались у дома Онуфрия. Изнутри вынесли несколько тел. Мужик подошёл ко мне, протянул горсть серебряных монет. Трясся, как лист.

— Вставь ему в глаза, он такое любит, — я повесил на пояс шестопёр. Подошёл к обломку щита. Наклонился и коснулся.

«Вот и отслужил ты мне, мой друг. Иди на покой».

Тело покрылось болью, горячей, подстёгивающей. Тупой, глубинной. Рёбра ныли, позвоночник гудел, шея не поворачивалась. Каждый шаг — как по дну реки.

Я сгорбился. Пошёл прочь со двора.

Ирина встретила меня у ворот. С мешком в руках. Глаза быстрые, цепкие — сразу всё увидела.

— Уйдём в лес. Отваров сделаю. Внутри кровь у тебя. Помрёшь.

Подхватила за локоть. Повела. Жители расступились. Молча. Кто-то крестился. Кто-то смотрел в землю. Женщина, что заколола нукера, стояла у стены. В руке — нож. Глаза пустые.

Я шёл. Ирина держала крепко. Маленькая. Тощая. Тащила меня, как раненого быка.

Добрались до леса. Я рухнул у корней старой сосны. Снег здесь был неглубокий — лапник укрывал землю. Ирина сбросила мешок, развела костёр. Руки у неё дрожали, но работали быстро: огниво, трут, сухие ветки. Огонь занялся.

Она достала из узелка травы, глиняный горшок, чистые тряпицы. Набрала снега в котелок, повесила над огнём. Бросила туда корень девясила, можжевельник, ещё что-то. Пахнуло горьким, смоляным. Пока варево закипало, она подошла ко мне. Стянула кольчугу, зерцало, исподнюю рубаху. Тело открылось — синее, в кровоподтёках. Шрамы старые, шрамы свежие. На боку — чёрный след от когтей. На груди — вмятина от кулака Кучака.

Ирина молча смачивала тряпицу в горячем отваре, прикладывала к рёбрам. Жгло. Я терпел. Дышать стало легче.

Голова Глеба висела на ветке напротив. Монеты в глазницах блестели от костра. Князь смотрел на меня — или сквозь. Потом заговорил:

— Велес слово сдержал. Отомстил твари за семью, за дочерей. Только вот что-то не дохну я, как положено. Мабудь, пока Алексей не помрёт, буду тут на вас глазеть.

— Не Велес Кучака убил, — проговорила Ирина. Руки её продолжали работу — мяли травы, сыпали в отвар, отжимали тряпицу.

— Что-то радости нет у меня. Я вообще могу радоваться? — говорил Глеб. — Думал, легче станет. А во рту гниль как была, так и есть.

Он замолчал. Челюсть качнулась. Голос стал тише, мягче — не княжий, человеческий.

— Мёд я знал. Не тот, что на пиру бочками катят — кислый, мутный, с воском пополам. Настоящий. Липовый. Его мой бортник гнал, старый Тит. Он на дубах колоды ставил, пчёл не дымил — уговаривал. И мёд у него выходил светлый, как слеза, и густой — ложка стояла. Сперва в носу — липа, чуть мята. Потом на языке — сладость, но не приторная, а как лето. И в горле тепло, долгое. Не обжигает, а греет. За ним бояре из Владимира приезжали. Серебром платили. А Тит не продавал — дарил. Говорил: «Мёд — он Божий. За него деньги брать — грех». Так и ушёл с пчёлами в лес, когда татары пришли. То ли помер, то ли пчёлы его спрятали. Я бы сейчас... за глоток... полжизни отдал.

Вороны на ветках не шевелились. Ирина смотрела на него, забыв про отвар.

Ирина отжала тряпицу, приложила к рёбрам. Жгло. Я смотрел в огонь и говорить не хотел. Слова пошли сами.

— У меня ульи стояли за баней. Пять колод. Отец ещё ставил. Я тогда молодой был. Гнал мёд по осени, когда лист уже жёлтый, а утра морозные. Пчёлы злые, но я их не боялся. Дымом пускал, они пьяные становились. Мёд у меня густой выходил, гречишный. Тёмный. Не как у твоего Тита — липовый, светлый. Мой — тяжёлый. На хлеб намажешь — ложка стоит. Вкус... с горчинкой. Как земля. Как гречка, когда цветёт. После него в горле долго держится, пить хочется. Но это хорошо. Значит, мёд правильный.

— Значит, правильный, — тихо произнёс Глеб.

В сон клонило. Боль мешала, но отвар Ирины кружил голову, уводил в темноту.

Был вечер, и солнце садилось за частокол, и небо над лесом было розовым, как яблоневый цвет, и человек стоял во дворе, а перед ним — двое мальчишек, один повыше, другой совсем малой, и оба держали луки — детские, из орешника, с тетивой из пеньковой бечевы, и старший целился в сноп соломы, что висел на воротах, а младший пускал стрелу в небо и смеялся, когда она падала в крапиву. Человек подошёл к старшему, поправил ему локоть, провёл ладонью по спине, выпрямляя осанку, и сказал что-то — я не слышал слов, но мальчишка кивнул, нахмурился, задержал дыхание, и стрела ушла точно в сноп, и тогда младший закричал от восторга, а человек засмеялся и поднял его на руки.

Потом из дома вышла женщина. Она встала на крыльце, вытерла руки о передник, и в этом движении было столько покоя, что я замер. Она окликнула их — и мальчишки побежали к дому, и человек пошёл за ними, но на полпути обернулся. Он посмотрел в мою сторону, и лицо его было спокойно, и он кивнул мне, как кивают старому другу, которого давно не видели, но которому всегда рады.

А потом по дороге загремели копыта, и во двор влетела дружина — человек десять, в кольчугах, в шеломах, на взмыленных конях...

Раны зажгли. Костёр ещё горел. Ирина подкидывала хворост.

— Говоришь во сне. Стонешь, — сказала она.

Голоса в лесу послышались. Ржание коней. Хруст снега вдалеке. Я пытался встать, но ноги ещё не держали. Ирина встала, схватила голову и бросила в мешок. Отошла в сторону.

— Дай шестопёр, — сказал я.

— Не нужно, богатырь, — голос позади. Русский.

Из-за деревьев вышли ратники. Дюжина. В кольчугах, при шеломах, при мечах. Шли молча, без крика, без лишнего звона. Окружили поляну быстро. Двое зашли со спины, трое — слева, остальные встали полукругом передо мной. Лучники держали стрелы на тетиве, не целились.

Кони всхрапывали за деревьями. Снег хрустел под десятками ног. Пахло железом, конским потом, морозом.

Вперёд вышел один. Высокий, сухой, с проседью в бороде. Кольчуга старая, но ухоженная. На плечах — вотола тёмного сукна. На поясе — меч в простых ножнах, без украшений. Шелом держал в руке, как держат шапку перед старшим. Лицо твёрдое, обветренное. Глаза светлые, цепкие. Остановился в трёх шагах. Оглядел меня, костёр, Ирину с мешком.

— Я — Радко, сотник князя Алексея Суздальского, — сказал он. Голос ровный. — След за тобой от самого Юрьева. Видел, что ты с Кучаком сделал. Видел, что с Онуфрием.

— Схватить удумали? — сказал я. — Девку отпустите, тогда пойду. Если не отпустите — убью и вас.

Стрелки напряглись.

— Не нужно, — Радко поднял руку. Тетиву отпустили. — Скажи, богатырь, это тебя Извергом кличут?

— Меня.

— Сотник, тут товарами воняет, бесовщиной, — сказал молодой ратник. Перекрестился. — И девка эта ведьма.

— Угомонись, — оборвал Радко. — За что ордынцев, Изверг?

— За то же, за что вы их не бьёте.

— Мы под ними сколько себя помню. Ты ходишь один, без отряда. Да ещё и такую тварь завалил.

— Сотник, не томи, — сжал я бок.

— Кучака ты убил, а значит, дядька Алексея пойдёт на него. — Радко помолчал. — Князь Ярослав Углицкий. Пока батыр живой ходил с князем — порядок был. А теперь — усобица будет.

— Порядок? — закашлял я. Растянул ухмылку. — У тебя людей били под носом. Вы сопли свои жевали.

— Хан здесь хозяин, — ответил Радко. — Не мы.

— Тогда чего ты хочешь?

— Усобица будет. Алексей уже прослыхал, что Кучак убит. Испугался, да и бояре тоже. Говорят, богатырь завалил в честном бою. Хан пришлёт свиту, охотиться на тебя будут.

— Пусть бьют друг друга, поганым на потеху, — я встал на ноги, опёрся о дерево.

— Алексея убить хочешь?

— Надо.

— Тогда иди к Ярославу. Он от хорошего воина не откажется, тем более от того, кто Кучака прибил. Он поганых ненавидит. А из Суздальской земли уходи. Будут рыскать повсюду хановы псы.

— А ты ордынцев любишь?

— Я родился и порядка другого не знал, как и все. Только слышал, как раньше жили. Сколько могу людей уберечь — уберегу. Есть ордынцы — порядок приносят, а есть — разруху, как Кучак.

Радко замолчал. Поправил вотолу. Повернулся к своим.

— Уходим.

Ратники убрали оружие. Лучники спрятали стрелы в колчаны. Молодой, что крестился, ещё раз оглянулся на Ирину, сплюнул через плечо и зашагал к коням. Дружина садилась молча, без суеты. Заскрипели сёдла, всхрапнули кони. Радко вскочил последним. Не обернулся. Ударил пятками в бока — и отряд ушёл в лес, растворился меж стволов. Только хруст снега затихал вдали.

— Радко хороший мужик, — голос из мешка. — А вот Ярослав накинулся бы на меня, как и на Алексея. Тот ещё негодяй. Всё святого из себя корчит. Слюна была бы — сплюнул.

— В Углич пойдём? — спросила Ирина.

— Я бы прямо в Суздаль, свернул шею Алексею и покончил с этим.

— Ты не дури. Зарежут тебя. Радко предупредил тебя для чего? — сказал Глеб.

Ирина на колени упала.

— Что с тобой? — подошёл к ней. Наклонился.

— Не ела она вовсе, — сказал Глеб. — Ягоды кончились у неё.

— Почему молчала? — взял за руку её. Она закрыла глаза и держалась рукой за лоб.

— Вот оно что, — протянул Глеб из мешка. — Богатырь, ордынцев крошит, Кучака завалил, а девку накормить не может. Хорош защитник. Может, мне её вместо тебя опекать? У меня хоть опыт есть — двух дочерей вырастил. Правда, они теперь... Ладно. Иди уже. Да не промахнись, а то вернёшься с пустыми руками — засмею.

Я посмотрел на ворона. Тот сидел на ветке, чистил перья.

— Показывай, где дичь.

Ворон заграял и сорвался с ветки. Полетел низко, над самым снегом.

Ирина держалась за колени, руки дрожали. Я вывалил голову из мешка, положил у её ног.

— Эй, негоже князю на земле валяться.

— Присмотри за ней. Я скоро буду.

Взял шестопёр и пошёл.

Ворон вёл меня через ельник. Снег здесь был глубокий, нетронутый. Я проваливался по колено, но шёл. Птица села на старую сосну и затихла. Я замер.

Впереди, на поляне, кормились тетерева. Три. Копались в снегу, выискивали мёрзлую ягоду. Поднял обломок ветки, прикинул вес. Шестопёр для такого не годится — мясо в кашу. Нужно бить точно.

Я снял сапоги. Босиком, по снегу, шаг за шагом. Холод обжёг ступни, но я не чувствовал. Тетерева не слышали. Один поднял голову — я застыл. Он опустил клюв обратно в снег.

Бросок. Ветка ударила ближайшего в шею. Хруст. Птица забилась в снегу. Двое других взлетели с шумом, но я уже держал добычу. Свернул шею. Тепло ещё было под перьями.

Убил ещё одного, потом нашёл белку. Потом ещё. Я поднял тетерева за лапы. Тяжёлый.

Ворон спустился ниже и уселся на плечо. Програял тихо. Я вытер пот со лба.

— Ладно. Сгодится.

И пошёл обратно.

Я общипал тетерева. Перья полетели в костёр, затрещали, скрутились в огне. Тушку насадил на прут, пристроил над углями. Жир закапал, зашипел. Запахло жареным мясом. Ирина сидела рядом, куталась в тулуп. Глаза уже открыты, но всё ещё мутные. Голова Глеба лежала на мешке, повёрнутая к костру.

— Ну наконец-то, — подал голос князь. — А то я уж думал, ты там целого вепря завалишь. Или медведя. Или ещё какого беса. А ты с птичкой вернулся. Стыдоба.

Я перевернул прут. Жир капнул в угли.

— Молчи, башка. Сам жрать не будешь, а языком мелешь.

— Язык — единственное, что у меня осталось. И тот гниёт.

Ирина слабо улыбнулась. Я оторвал ножку, протянул ей. Она взяла дрожащими пальцами, подула, откусила. Жевала медленно.

— Смотри, — не унимался Глеб, — а он у нас, оказывается, не только убивать умеет. И кашеварит, и девок кормит. Жених. Ты, Ирина, присмотрись. Правда, храпит он, как боров, и в баню его надо силком тащить. Но зато мужик крепкий. И печень у него, судя по всему, железная. После таких побоев — и уже на ногах.

— Заткнись, Глеб.

— Не могу. Я князь. Мне положено говорить. А тебе — слушать.

Я оторвал вторую ножку. Протянул ворону. Тот склонил голову, взял осторожно клювом и улетел на ветку. Ирина откусила ещё. Щёки у неё порозовели. Я смотрел в огонь и молчал. Глеб ещё что-то бурчал про мои кулинарные способности, но я уже не слушал. Тепло от костра шло в грудь, и боль отпускала — медленно, неохотно, но отпускала.