Глава 4. Обряд

Ирина развела костёр у края топи. Ольха шипела, дым стелился над водой. Пламя низкое, синеватое.

Она достала узелок. Развернула на земле.

Первым в огонь пошёл корень плакун-травы — узловатый, как скрюченный палец. Дым потёк по земле, к воде.

Следом — полынь. Растёрла в ладонях, бросила. Запахло горько.

Крапива глухая. Листья сухие, морозом битые. Дым стал едким, зашипал в глазах.

Можжевельник. Веточка с сизыми ягодами. Держала над углями, пока ягоды не лопнули, выпуская смоляной дух.

Девясил. Корень, нарезанный кругляшами. Тлел на углях, испуская сладкий, тяжёлый дух.

Голова висела на ветке берёзы — за волосы, над самой водой. Монеты в глазницах блестели сквозь дым.

Ирина подожгла пучок полыни. Подошла к голове. Окуривала медленно: лоб, виски, глазницы, рот, шею. Дым оплетал голову, не поднимаясь вверх — стелился над болотом.

Она запела. Низко, гортанно, без слов.

Ворон сидел на мёртвой берёзе. Смотрел.

Она подошла ко мне с ножиком.

— Дай руку, нужна твоя кровь.

— Сатана этот Велес, — я подошёл к болоту. — Мерзкие вещи делать заставляет. Голову оживить... Какой мрак.

«Господи помилуй. Господи помилуй».

— Ты дак ему служишь же. Почему о хозяине говоришь так?

— Не хозяин он мне, — посмотрел на ворона.

— Ты его ненавидишь, но делаешь, что он велит, — она подошла ближе. Коснулась шестопёра. — Почему он тебя в услужение выбрал? Ты его недостоин.

— Рад это слышать.

Воздух загустел. Ирина отошла в сторону и схватилась за голову. Присела на корточки.

«Глеб Суздальский перед смертью свою душу отдал мне. Молил, чтобы я дал увидеть, как погибнут поганые, которые его семью вырезали, а дочерей увели. Жену перед ним изнасиловали. Ненависть закипела в князе. Крик его сердца достал до меня».

— Он мёртв.

«Я отпущу его из Нави. А ты, скотина, выполнишь его мольбу. Вы похожи. Ты молил меня, чтобы помог тебе ордынцев бить. Ты бьёшь. Не обманул я тебя. Дай своей крови, дай князю увидеть справедливость».

Мир исказился. Глаза запекло.

— Ты... ты говорил с ним? — Ирина тряслась на земле.

Протянул руку, оголил запястье.

— Режь.

Ирина взяла мою руку. Пальцы у неё дрожали — не от холода. Нож приставила к запястью, но не резала. Лезвие ходило по коже вверх-вниз, оставляя белые полосы.

Закусила губу. Нажала. Лезвие вошло мелко, но боль была острой — не как в бою, а как ожог от креста. Кровь выступила тёмная, почти чёрная в сумерках. Закапала на мох.

Ирина подставила ладонь. Собрала кровь в горсть — торопливо, будто воровала. Капли падали мимо, прожигали снег. Она поднесла полную ладонь к голове, что висела на ветке.

Пальцы коснулись княжьего лба. Кровь легла на обнажённую кость, потекла по монетам в глазницах, по разорванному рту, по удавке из конского волоса. Ирина втирала её медленно, старательно — как масло в хлеб. Лоб, виски, щёки, скулы. Голова покрылась красными разводами. Одна капля повисла на реснице — той, что ещё осталась.

Ирина отступила. Подняла голову за волосы. Монеты в глазницах блестели теперь иначе — влажно. Протянула голову мне.

— Голову окуни в болото.

— Почему я?

— Кровь твоя.

Выхватил башку. Подошёл ближе.

Болото лежало чёрное, маслянистое. Туман стелился над водой, как дыхание огромного зверя. Кочки, поросшие мхом, торчали из топи, будто спины утопленников. Вода не двигалась — только из глубин иногда поднимался пузырь, лопался без звука, выпуская гнилой дух. Корявые берёзы тянулись к воде голыми ветвями, и в их сплетениях запутался прошлогодний лист — мёртвый, почерневший. На дальнем краю топи что-то всплеснуло и затихло.

Ворон сел на плечо.

— Дом чужой тревожишь...

— Не мешай.

Сел на край. Опустил голову по самую макушку.

Четыре руки вырвались из гущи. Схватили за горло, за руки, за ноги. Рванули. Я сорвался.

Вода сомкнулась над головой. Холодная, густая, как студень. Она не текла — давила. Обжала тело со всех сторон, залилась под кольчугу, под исподнюю рубаху, под кожу. Темнота здесь была не как ночью — живая, глядящая.

Я вяз. Дно уходило вниз, засасывало медленно, неумолимо. Пальцы хватали пустоту — ни корня, ни камня. Только жижа, что просасывалась сквозь ладони. Ноги облепило тиной, тянуло книзу, как якорь. В ушах — глухой гул, словно земля урчала. Во рту — гнилая вода, сладкая и едкая.

Горло сдавливала лапа. Костяная, цепкая. Пальцы впивались в кадык, под бармицу, под ворот. Я не мог вдохнуть. Перед глазами — только муть и тени.

Крест жёг даже здесь. Сквозь воду, сквозь грязь, сквозь тину. Жёг.

Я рванулся вверх. Бесполезно. Дно не отпускало. Лапа сдавила сильнее.

Схватил за пальцы вокруг шеи. Расцепил. Зубы сжал. Кровяная, прозрачная дымка появилась перед глазами. Тварь задёргалась. Пальцы разрывались, хватку разжала. Перед глазами — мутный образ, длинные волосы, переплетённые с землёй. Лицо скрыто.

Руки вверх поднял. Нащупал что-то. Бревно. Ухватился.

Пальцы скользили по гнилой коре. Тянул себя вверх — медленно, рывками. Тело не слушалось. Кольчуга набрала воды, тянула обратно, вглубь. Ноги вязли, тина не отпускала — чавкала, держала мёртвой хваткой. Я вбил сапоги во что-то твёрдое под илом, оттолкнулся. Ещё рывок. Грудь на бревно. Ещё. Пояс на бревно.

Тварь отступила. Вода вокруг стихла.

Выползал. Медленно. Тяжело. Бревно прогибалось, трещало, но держало. С тины на воздух, из холода в холод. Снег под ладонями показался горячим.

Ирина протянула палку. Я ухватился за конец. Она упёрлась ногами в кочку, потянула.

Изо рта выгреб грязь. Встряхнул доспехи. Тело тяжёлое, мокрое.

— Голова, — я застыл. — Голову засосало.

Ирина с раскрытым ртом упала на землю. Пятилась назад, перебирая руками.

Из болота наружу упёрлись четыре руки. Вылезло грязное тело. Пальцы на одной разорваны. Размером с меня, но стоящее на руках — ног не было. Тварь зашипела. Изо рта вывалилась тина. Голое чудище, напоминающее женщину, на четвереньках. На горбу — наросты грибов. Тело бледное, почти зелёное.

«В долине смертной тени. Не убоюсь зла».

— Кикимора... — достал шестопёр.

Тварь передвигалась быстро, по кругу. Лапы били по земле. Смотрела то на меня, то на Ирину. Рычала.

— Уйди, нечисть, не то убью.

Тварь зацокотала зубами. Прыгнула на Ирину — так юрко. Бросил в неё шестопёр, в голову. Кикимора завалилась в снег. Побежала на меня. Выставил щит. Удар свалил меня с ног. Руки схватили за предплечья. Чёрные когти впились до крови. Раны зажгло. Не видел лица, прикрылся щитом. Поднял ноги вверх, упёрся — оттолкнул тварь. Она прыгнула на меня. Вцепилась в тело. Рот около моей шеи. Я держал как мог. Слышал треск её связок, костей. Вытянула шею, клыки — кривые, в траве и грязи — тянулись ко мне. Освободил руки. Сдавил её горло. Бледное лицо искривилось. Из-под волос показались три глаза. Человеческие. Хрипела кикимора, вонзила когти свои в бока, царапала, кровь капала на землю. Я лишь давил сильнее. Пока шея трижды не хрустнула. А тело не стало тряпкой.

Бока зажгло. Упал на колени. Дыхание стало горячим, пар вырывался.

Ирина подбежала. Подняла одежды.

— Отравила... — голос дрожал. — Я помогу... помогу. Мне только трав собрать сушёных... Зверобой — он кровь чистит. Подорожник — к ране приложить, гной вытянет. Девясил — от чёрной хвори. Можжевельник — дымом окурить, чтобы зараза не пошла. Ещё крапиву... нет, крапиву нельзя, она жжёт. Тысячелистник! Точно, тысячелистник — он раны затягивает, я бабке всегда его...

— Не надо, — поднялся на ноги. Сбросил кольчугу, зерцало. Место царапин почернело.

Развёл руками. Вороны защебетали над нами, закружили. Облепили, как пугало. И впились в раны.

Ирина прикрыла рот рукой. Отошла.

— Чистят тебя, — вскочила на ноги, платок спал с её головы. Волосы длинные, русые. Показала пальцем на болото. — Смотри, голова.

Обернулся. Голова висела над болотом. Глазницы дёргались. Рот открылся. Синий язык проводил по остаткам зубов.

— Я что, в раю? — вырвалось изо рта. Сукровица стекала по подбородку.

Ирина упала на землю, лицом вниз.

Вороны отлетели. Я поправил одежды.

— Что порванный такой? Ратник, — сказала голова. — Чей будешь? У себя не припомню в дружине.

Поднял Ирину и уложил у костра. Голова парила над болотом. На месте горла — зелёный, ядовитый дым.

«Как он видит? Монеты вместо глаз».

— Эй, ратник, я с тобой говорю! Отвечай князю!

— Ты не князь, — присел рядом с Ириной. Снял корзно, накрыл бледное тело. Подкинул дров.

— Что?! — процедил Глеб.

— Тебя поганые убили. И всю твою семью.

Башка замолчала. Челюсть отвисла.

— Вот оно как. Сразу и не вспомнишь. Лучше бы ты не напоминал, — произнёс князь. — А это что за девица?

— Ирина. Повитуха.

— Молода. Невеста твоя, мабудь? Смердите похоже... Эй, ратник, вытащи меня отсюда. Повыше повесь.

— Виси, — присел на пенёк.

— Это что за тварь? — вытянул челюсть вперёд.

— Кикимора.

— Никогда не видел. Ну и уродина.

— Ты себя-то видел?

— Как я себя-то увижу? Я же голова.

Костёр перегорал. Ирина в себя не приходила.

— Пойду за хворостом, — встал на ноги. Бока ещё вопили.

— Ты что, меня тут оставишь? Вдруг тварь придёт, такая же? Место это... был бы желудок — стошнило бы.

— Кому ты нужен...

Я отошёл к краю леса. Снег здесь был неглубокий — ветер сдул его, оголив валежник. Сухие ветки ломались с треском, гулким в тишине. Набрал охапку, выдернул из-под снега берёзовый сук. Кора отошла клочьями. Под ней древесина была ещё живая — сырая, но для костра сгодится.

У корней старой сосны нашёл трут — сухой мох, спрятанный от снега. Сгрёб в горсть. Вернулся к костру. Бросил хворост в угли. Искры взметнулись к небу.

— Алексей меня баскакам сдал, чтобы место занять моё, — говорила голова. На макушке сидел ворон.

— Кто такой?

— Брат мой, младший. С ордынцами якшался с детства. В Сарае был, на конях катался. Приехал такой счастливый, лет десять ему было, с собой привёл поганого одного, урод уродом. Морда в шерсти, шакалы рядом околачивались. Да такие... как медведи. Башкой потолки цеплял, никогда не видел. Он-то меня и порешил.

— Батыр?

— Да...

— Значит, его и убью.

— Ты-то? Ты же православный... ладаном прёт за версту.

Понюхал руки. Запах тины.

Ирина подняла голову. Осмотрела нас. Присела, протянула руки к костру.

— Можешь идти, — сказал я. — Дело своё сделала.

— С вами пойду, — обняла свои колени девушка. — Башку надо обрядами поддерживать.

— Не башку, а князя Глеба Суздальского, — выцедила голова.

— Велес велел, — добавила она.

— Велес... — протянул князь. — Какой же я дурак... То-то меня мучало так. Ещё и сюда вернул меня. Спал бы крепким сном...

— Отомстить хотел ты, вот и терпи. За предсмертный гнев — неси ответ.

— Как ты? — спросила Ирина.

— Как я, — осмотрел себя. Весь в грязи. Холод за рёбра держал. — Отмыться надо. Бери проклятого князя, пойдём в баню.

Истопил баню сам. Истопил по-чёрному — натаскал воды из колодца, нарубил дров, развёл огонь в каменке. Дым повалил густой, застоялся под низким потолком, полез в щели. Я сидел снаружи, ждал, пока камни накалятся, пока угар вытянет. Бока саднили. Вороны на крыше чистили перья. Ирина устроилась у порога — князь висел рядом на жердине, что-то бурчал про немытые кости и про то, что при жизни у него баня была каменная, а не такая, срам один.

Когда дым ушёл и стены прогрелись до первого пота, я зашёл.

Пар ударил в лицо — сухой, жгучий. Я сбросил кольчугу, зерцало, исподнюю рубаху. Та слиплась от крови и болотной грязи, отдиралась с мясом. Голое тело было чужое: в шрамах, в свежих царапинах, с почерневшими боками, где кикимора впилась когтями.

Плеснул на камни. Вода зашипела, взорвалась облаком. Пар обжёг плечи, шею, спину. Я сел на лавку. Закрыл глаза.

Грязь отмокала. Кровь отмокала. Тина болотная, что въелась в поры, стекала на пол вместе с потом. Я тёр себя мочалом — грубо, до красноты. Будто можно было стереть не только грязь, но и проклятие. Будто можно было смыть с себя Велеса.

Бока заныли сильнее. Я потрогал раны — края стянулись, но плоть ещё горела. Вороны своё дело сделали, остальное заживёт.

За окном князь брюзжал:

— Ты там не усни, ратник. Угоришь ещё. Князя Суздальского без отмщения оставишь.

Я не ответил. Плеснул ещё. Пар заволок всё.

Посидел немного. Потом вышел в предбанник. Воздух был морозный, колючий. Тело дымилось. Я надел чистую исподнюю рубаху — Ирина где-то раздобыла, — накинул кольчугу. Бока уже не вопили. Просто ныли, как старая память.

— Батыра где найти?

Ирина подала зерцало. Я застегнул ремни на плечах. Она проверила пряжки на боках — молча, уверенно. Следом — кольчуга. Тяжёлая, ещё влажная после болота, но чистая. Ирина оттёрла грязь песком и снегом, пока я сидел у костра. Теперь железо пахло морозом.

Наручи. Левый лёг ровно, правый она поправила — ремешок перекрутился. Пальцы у неё были быстрые, привычные. Не княжна. Не жена. Повитуха.

Я накинул корзно. Застегнул на плече. Шестопёр — на пояс. Щит — за спину.

Князь висел на ветке и смотрел на нас пустыми монетами.

— Батыр? Да по всей округе ездит. От Суздаля до Юрьева. У него тут своя потеха: свита человек в двадцать, шакалы эти его, что на медведей похожи. Он без них никуда. Останавливается, где погулять можно. В кабаках, в корчмах, на постоялых дворах. Девок ему везут, вино, мясо. Местные за версту знают: если шакалья стая у околицы — значит, Батыр здесь. Расспроси на тракте, любой скажет. Шакалов с ним десятка два, не меньше.

— Что за шакалы такие?

— Здоровые, худые, ржут как люди. Рвали ноги мои, не убежал. Показалось даже, что разговаривали.

— Бесовщина, значит.

— Ты ещё Батыра не видел. В два раза крупнее тебя. У тебя хоть дружина есть?

— Нет.

— Сам пойдёшь в бой?

— Как же сам... с тобой и Ириной.

Девушка вздрогнула.

— Ты не дури, у меня ещё остались люди в Суздале.

— И что они скажут, когда твою башку увидят?

— Тоже верно. Забываю я, что мертвец. Не видать мне почестей больше.

— В ночь пойдём? — спросила Ирина.

— Да, — вышел на улицу, вздохнул.

— Там воинов каких-то вдоль дороги на Юрьев вешали. Ночью нельзя туда идти. Призраки ходят.

— Не бойся, повитуха, — щёлкнул зубами Глеб. — Увидят меня — обсерутся.

Голова попыталась посмеяться, да захлебнулась гнилью.

Солнце ушло за лес. Небо на востоке налилось чернотой, и она поползла на мир, как густая, медленная кровь. Последний свет зацепился за верхушки сосен — и погас. Ночь наступила беззвёздная, глухая. Только снег слабо светился под ногами, будто сам из себя источал мёртвый, подземный свет.

Мы вышли на тракт.

Впереди, над дорогой, висели они. Ордынцы вешали не на столбах — на длинных жердях, перекинутых меж двух сосен, как насест. С десяток тел. Воины. Не дружинники — простые ратники, может, ополченцы. Доспехи сняты. Одежда висела клочьями, обдутая ветрами, выбеленная морозом. У одного не было руки. У другого — половины лица. Третий висел вниз головой, привязанный за ноги, и его длинные волосы мели снег.

— За что их так? — спросила Ирина.

— Кто знает... — сказал князь. — Постой-ка. Опусти меня ниже.

Я снял мешок с плеча. Поднёс голову к висельникам. Глеб всматривался пустыми монетами в лицо одного — того, что висел ближе всех. Бородатый, широкоплечий. На шее — верёвка, на груди — след от сабельного удара. Замёрзшая кровь блестела, как смола.

— Добрыня... — выдохнул князь. — Он меня из сечи вынес. На Калке ещё. Я молодой был, горячий. Вперёд полез, коня подбили, меня — камнем по шелому. А этот... этот волок меня на себе через всю степь. Думал, вместе состаримся. Будет мне вместо отца. А теперь висит, как падаль.

Голос князя не дрогнул. Но челюсть сжалась. Зубы скрипнули.

— Он бы тебя не узнал, — сказал я.

— Узнал бы. Такие всегда узнают.

В конце дороги шевельнулся силуэт. Длинный пёс, тощие ноги. Грыз себя за бок — рвал шерсть зубами, мотал головой. Увидел нас. Уши встали торчком. Замер на мгновение — и скрылся за оврагом.

— Придушу всех собственными кишками, — взялся за шестопёр. Руки задрожали. Мир сузился. Видел только тропу.

— Ты чего это? — говорила голова. Я не слышал.

Ветер задувал. Тело чесалось, зубы сцепил. Ощущение сладкое, волнительное.