Глава 2. Повитуха. ГЛАВА 2. ПОВИТУХА.

Омыл руки в реке. Солнце освещало грязь. Шестопёр протирал пальцами, взболтнул — засохшая кровь растворилась по кругу в мутной воде. Рана пощипывала. По ту сторону волчица с двумя детёнышами, уставилась на меня.

Птицы закружились над головой. Ворон сел на плечо, клювом схватил за ухо — потянул в сторону.

— Что там?

Он не ответил. Полетел вперёд по тропе.

Забросил щит на спину, умылся. Ноги утопали в земле. Холодало. Дорога на север, в Суздаль, опустела. За оврагом толпа — бьют женщину камнями, кричат проклятия. Присмотрелся — старуха, колени ободраны в кровь, седые волосы спутались, закрыли лицо. Ворон закружил над ними.

Старик стал поперёк. Закрыл собой бабу, выставил руки. Молодой мужик с ходу кулаком в лицо. Зубы вылетели, упал на землю старик, прикрыл кровавый рот грязной рукой.

— Пошёл вон, Трофим! — женщина бросила камень ему в спину.

— Твоя баба — ведьма!

— Убить её, чтобы урожай пришёл.

Я подошёл ближе. Все обернулись. Старик смотрел из-под лобья, пополз ко мне, кровавыми пальцами оставил след на сапогах.

— Дружинник, ты чей будешь? — спросил мужик с закатанными рукавами рубахи.

«Прости их, Господи, ибо не ведают, что творят».

Баба подранная подняла голову. Зашипела:

— Проклятый пришёл, по душу мою, за ним бесы и твари ползут, всех нас с собой заберут. Извергнутый. Непринятый.

Мужик ударил сапогом ей в голову.

— Заткнись, сволочь!

— Воин, не баскаки тебя послали-то? — спросил мужик.

— Бабу в жертву приносите? — спросил я.

Деревенские переглянулись.

— Нет, конечно, мы добрые христиане, — сказал мужик.

— Добрые христиане стариков не избивают, — взял старика за руку и поднял на ноги. — На каком капище будете её губить?

— Ни на каком, наказываем её! — мужик вышел вперёд. Рука в крови, следы зубов старика исцарапали кожу.

— Ты право имеешь?

— Да, имею, наша деревня Ордынского мурзы, делаем что надобно.

— Часовенька есть?

— Есть, но поп помер давно, — ответил он.

— Где капище ваше, говори, не то проломлю всем головы, — я достал шестопёр.

Жители попятились.

— Кто ты? — мужик отошёл к толпе.

Я шёл к ним. Сжимал в руке рукоять.

Ведьма вцепилась в мою ногу, укусила. Взял её за волосы, не отцепить.

Клок волос вырвался. Поднял ведьму за шею.

— Веди, — бросил вперёд. Баба встала на четвереньки и поползла в лес. Ветки цепляли её серое платье. Ноги босые, грязные. Руки перебирали быстро.

Местные следом не пошли. Нас встретило вырубленное место. Деревянный идол с рожей стоял посреди. Ведьма обняла его и зарыдала. Истукан в засохшей крови, глаза пустые, борода.

— Идол Велеса, — я провёл пальцем по дереву. Кровь старая, въелась в борозды. — Тайные требы.

— Убить хотели, потому что бог замолчал, — сказала ведьма. — Скоро за данью придут, а прошлый год пустой. Хотели плоть мою принести Велесу в угоду. Я молилась, чтобы он послал нам ответ. Пришёл ты... скотий бог проклятье на нас навеял.

Поднял шестопёр вверх. Удар. Дерево раскололось надвое. Морда идола развалилась.

— Что ты делаешь! — ведьма отползла и закусила грязные пальцы зубами.

Размахнулся. Ещё раз. Тело истукана скосило.

Рычание позади. Повернул голову. Волчица бросилась на меня. Пасть в шею, выставил кулак, её клыки впились в кожу. Поднял тушу над собой и бросил на острый сук. Проткнул живот насквозь. Волчица взвыла. Ветер разносил сухую листву. Подошёл к голове, достал щит и ударил в горло. Затихла.

— Велес проклянёт тебя! — завыла старуха.

— Эти боги оставили нас давным-давно. Есть только единый Бог, — посмотрел на руку, кровь капала на землю. На идол.

Хруст веток. Из леса вышли двое в малахаях. Один с саблей, другой в долгополой одежде, с кошелём на поясе. Застыли.

— Эй, урус, ты кто такой? Зачем капище ломал, мурза тебя не звал! — схватился за саблю тот.

Второй смотрел на ведьму, на волчицу.

Ворон заграял над головой.

«В деревне были. Позвали местные».

— Зачем бабу мучаешь? Она наша, всё здесь наше! — тыкал пальцем в меня другой.

Вокруг всё смазалось. Подуло, запах седой травы с росой.

«Кровь их на трещину в истукана залей — твою, волчицы, и поганых. Пусть смешаются. Насыть меня, и дам урожай. Поганые хворью заболеют и подохнут, если остановятся у них».

— Волчица твоя была? — проговорил я.

«Их».

— С тобой говорю, урус! — татарин с саблей шёл ко мне.

Сжал рукоять. Рванул на врага. Ударил точно в кисть, рука обмякла, он заорал. Второй достал кинжал и прыгнул сбоку. Я схватил его за горло, другой рукой за запястье. Кинжал выпал из чистых пальцев. Развернул и виском насадил на сук. Кровь потекла внутрь.

Второго в лоб навершием. Хруст черепа. Закинул его рядом. Ведьма замолчала, раскрыла глаза, глядя на этот узор — раздробленный идол, волчица на суку, голова поганого и тело. Истукан покрылся кровью.

Ветер загудел. Щепки летели в лицо, царапая.

Старуха подняла руки вверх и пала лбом к земле.

— Наконец-то, наконец-то, так он велел, так он хотел.

Я пошёл прочь. Ворон полетел в сторону, над тропой. Местные застыли из-за кустов. Позади дым, запах костра. Поля и небольшой погост. Молчали, пока я не скрылся за бугром.

Ворон летел низко. Снег срывался с перьев, ветер мотал его из стороны в сторону, но он держал путь — прямо на восток, не уклоняясь.

Дорога легла под ноги разбитая, избитая копытами. Заледенелые колеи резали подошвы. По сторонам — берёзы, голые, в инее. Из леса тянуло гарью: где-то жгли палую скотину. Ворон садился на ветку, ждал, пока я пройду, срывался снова. Не каркал. Не оборачивался. Знал, что иду.

К вечеру вышли к реке. Лёд у берега схватился, но серёдка дышала — чёрная, тяжёлая вода ворочалась под паром. Брод был помечен вешками: кто-то переходил здесь до меня. Ворон перелетел на тот берег. Сел на корягу. Смотрел.

Я ступил в воду. Холод схватил за ноги, пробрался под кольчугу, сжал рёбра. Дно скользкое, камни обкатанные. Шёл медленно, держал щит над головой. Вода поднялась до пояса, до груди. На середине реки стало тихо — только пар от воды и собственное дыхание. Тело онемело. Перестал чувствовать пальцы.

Ворон граял с того берега — резко, требовательно. Я стиснул зубы и вышел. Мокрый снег под ногами. Вода стекала с кольчуги, замерзала на лету. Обувь окаменела.

Лес на том берегу был гуще. Тропа пошла вверх, на взгорок. Ворон летел впереди, чёрным росчерком по серому небу. Я поднялся на гребень. Внизу, в низине, блеснула излучина реки. Дымка над полями. Погост, из которого ушёл, остался за спиной, за лесом, за водой.

Впереди лежала Суздальская земля.

Проводник свернул в сторону.

— Нам не туда, — сказал я.

— Тебе нужна голова князя, я веду...

— Суздаль дальше по тропе. И голова нужна тебе, а не мне.

— Ошибаешься, — он полетел.

Я сплюнул и побрёл за ним. Ворон залетел в кущири. Я пробирался через лесополосу. Он сел на погорелый дом. Перед нами лежала мёртвая деревня.

Снег присыпал почерневшие доски — не скрыл, только обвёл белым, как саваном. Дома развалились внутрь себя. Крыши провалены, стропила торчали рёбрами в небо. Печные трубы стояли одни — чёрные, обугленные, как персты, указывающие в пустоту.

Кости на земле. Не прибранные. Снег обтаял вокруг них — звери глодали. Череп лежал у порога. Другой — у колодца.

Колодец обмелел. Сруб покосился, ведро валялось рядом, пробитое. Вода внутри замёрзла чёрным зеркалом.

Часовенка стояла. Одна среди развалин. Дверь сорвана. Внутри — пусто, темно. Крест железный лежал на земле. Не снят — сорван. Погнут у основания. Снег запорошил перекладину.

Ворон сел на трубу. Не граял. Смотрел на меня. Я стоял посреди улицы, где никто не вышел встречать. Где никто не вышел хоронить.

Ветер тянул золой. Пахло старым пожарищем и мёрзлой глиной.

«Останусь на ночлег».

Нашёл себе место — бывший сарай. Сбросил щит, шестопёр. Местами погнуло. Земли под затылок насыпал. Небо шло, тучи шли, луна показала своё око. Ветер подёргивал цепь на колодце. Вокруг тишина.

— Что умолк-то? — спросил я, глядя на ворона. Тот смотрел в сторону, чистил перья.

«Привёл меня сюда. Поесть бы что, только желудок снова обожжёт. Уже забыл на вкус, какие ягоды. Мясо... только запах его стоит в носу. Мерзкой копотью. Ноги даже не устали, как у мертвеца».

Глаза закрывались. Покой приходил — так нежно и тепло. Пальцы замёрзли. Но я не почувствую, когда провалюсь в сон.

«Господи. Избавь от кошмаров ночных раба твоего...»

На грудь что-то сигануло. Присел — ничего. Сдавлено, дыхание сбило. Ночь на дворе. Что-то шкрябает снаружи по доскам. Руку к шестопёру кинул — пусто. Щита нет. Звон железный снаружи. Кто-то ходит, бегает, как ребёнок.

«Отче наш... иже еси на небеси...»

— Ку! — вверх ногами повис низкого роста, с чумазым лицом, в рубахе белой, глаза синие без зрачков. Борода седая. — Ратник, ты по что в мою деревню пришёл? По что на моём месте спишь?

«Домовой».

— Изыди, бес, — я сжал крест на груди. Горячий.

— Каков бес тебе? Я что ли?

Посмотрел на шерстяную лапу, обожжённую. Ноги босые, мохнатые.

— Оставь меня, я с дороги, — посмотрел наверх. Ворона нет.

— Оставлю, а ты что мне дашь? Лепёшка есть?

— Нету ничего.

— Уж неужто без еды бродишь по округе?

— Я не ем.

Он спрыгнул на землю. Встал на четвереньки. Оскалил зубы.

— Уходи.

— Отдай оружие.

— Так зашибёшь ты меня.

— Только поганых бью, — огляделся.

— Что ж ты не побил их, когда деревеньку мою сожгли и Митьку со Славой придушили?

— Прости...

Я поднялся. Оружие валялось за сараем.

«Часовенка ещё цела. Можно там отдохнуть».

— Эй, ратник, ты куда побрёл? — прошипел вслед.

Я забрался внутрь под доски. Взял крест здоровенный и прикрыл лаз. Улёгся.

— Я тебе спать не дам, либо хлеба дай, либо шуметь буду всю ночь, — застучал зубами домовой. Поднял палку и давай стучать по цепям колодца.

Потолок ещё хранил росписи. Не все догорели.

Цепь волоклась вокруг. Билась о землю, стены домов.

Крест стоял между нами. Закрыл глаза, ком подкатил к горлу. Слёзы полились, плечи задрожали. Рот скривился. Капали на бороду.

«Отчего так?»

Всё сильнее и сильнее.

Человек сидел на крыльце. Дом был крепкий, недавно рубленный — ещё пахло смолой и свежей щепой. Крыльцо выходило на реку. Вода текла медленная, светлая, и в ней отражалось небо — такое синее, какое бывает только в августе, когда хлеба уже налились, а жара ещё не спала. Человек держал в руках миску с молоком. Молоко было тёплое, с пенкой. Он пил его медленно, глядя на воду, и капли оставались в усах.

Я смотрел на него с того берега. С того берега, где не было ни дома, ни крыльца, ни реки — только тень и тишина. Но он меня не видел. И хорошо.

За его спиной, в доме, скрипнула дверь. Женский голос позвал его по имени. Я не расслышал имени. Но человек обернулся, улыбнулся, поставил миску на перила. Встал. Потянулся всем телом — без хруста, без боли, без памяти о вчерашнем. И вошёл в дом.

Дверь закрылась. Из трубы поднимался дым. Река текла дальше.

Карканье. Открыл глаза, свет проступал через щели креста. Ворон орёт — будит меня. Задвинул заграду. Щит и шестопёр лежат рядом. Домового след простыл. Не помню, как уснул от его игр. Потянулся. Вышел наружу.

— Иди давай, за мной, — птица поднялась ввысь.

Тропа вилась вдоль замёрзшего ручья. Снег здесь лежал нетронутый — ни копыта, ни лаптя. Только птичьи следы: вороньи крестики.

У излучины тропа расширилась, вывела на торный путь. Там, впереди, что-то темнело поперёк дороги.

Обоз.

Телега лежала на боку. Ось треснула пополам, колесо откатилось в сугроб. Мешки, тюки, бочонки — всё рассыпалось, перемешалось со снегом и грязью. Торчал пенёк — о него и раскололось.

Трое возились у телеги. Один, в долгополой шубе, с кошелём на поясе, кричал, размахивая руками. Купец. Двое других — наёмники: приземистые, в стёганых доспехах, с короткими мечами у бедра. У одного лицо в оспе, у другого левое ухо надорвано. Пытались приподнять телегу, подсунуть под ось обломок бревна.

Ворон обогнал меня. Сел на ветку прямо над ними. Склонил голову. Наблюдал.

Купец заметил меня первым. Застыл с открытым ртом. Наёмники бросили бревно, выпрямились. Тот, что с ухом, положил ладонь на рукоять.

— Кто таков? — крикнул купец. Голос дрогнул. — Ежели разбой, у нас товар худой, соли горсть да сукно дешёвое!

— Не разбой, — показал я руки. Подошёл ближе. Охранники всполошились, выглянули вперёд. — Откуда едете?

— Из Суздаля, — сказал купец.

— Глеб Суздальский... князь, сейчас там?

Они переглянулись.

— Месяц назад закололи и голову отрезали.

— Баскаки?

— Ну а кто.

— Иди своей дорогой, — добавил наёмник. Рука сжимала рукоять.

— Пойду, — я почесал бороду. — Добрый человек, скажи, по что князя убили?

— Интриги, плёл что ли... То от Бога, говорили, отрёкся, язычником был, то против татар что-то замышлял. Всякое судачат, но вот его посекли.

— Ясно...

Обошёл обоз. Те смотрели в спину.

— Его дружинников и его самого тут где-то казнили, — бросил вслед купец.

Я остановился. Ворон сидел на ветке. Вёл. Махнул рукой мужикам и пошёл дальше.

Вешние воды промыли в глине глубокие рытвины, теперь забитые снегом. Я спускался боком, цепляясь за корни. Щит за спиной цеплялся за ветки. Шестопёр дважды выскальзывал из ремня. Ворон перелетел овраг и ждал на той стороне.

Дальше — бурелом. Сосны лежали друг на друге, переломанные, с вывороченными корнями. Я перелезал, проваливаясь в пустоты между стволами. Кольчуга гремела. Наручи царапали кору. На снегу оставались рваные следы.

Когда выбрался, ворон уже сидел на ветке кривой берёзы. Дальше — поляна, открытая всем ветрам.

Трупы висели вдоль дороги. Не на верёвках — на крючьях, вбитых в стволы. Пятеро. Доспехи сорваны, исподние рубахи почернели от запёкшейся крови. У одного не было глаз — вороны постарались. У другого — отрублены кисти рук, лежали тут же, под деревом, сложенные горкой. Третий висел вниз головой, обмотанный собственной цепью, и ветер медленно крутил его из стороны в сторону.

Четвёртый сидел у корней — его прибили к дереву копьём, которое так и торчало из груди. Голова упала на плечо. Борода в инее, рот открыт.

Пятый стоял на коленях. Ему отрубили голову и надели её на обрубок собственного меча, воткнутого в землю. Голова смотрела на дорогу мёртвыми глазами. Тело осталось рядом — так и застыло, протянув руки к лезвию.

Ворон сел на голову. Клюнул в щёку. Вырвал кусок.

Ворон сорвался с ветки. Полетел дальше по дороге — невысоко, над самой колеёй. Я пошёл за ним.

Трупы дружинников остались за спиной. Ветер нёс позёмку, зализывал следы на снегу.

На пригорке, у развилки двух трактов, чернел кол. Высокий, свежеструганый, врытый глубоко. Снег вокруг был вытоптан десятками ног. Конский навоз, обрывки верёвок, сломанное древко стрелы.

На колу сидела голова.

Кожа с черепа была снята от бровей до затылка. Волосы свисали с макушки грязными клочьями — длинные, русые, княжьи. Лоб обнажён до кости, серый от мороза. В глазницы вместо глаз вбиты две серебряные монеты. Края век разорваны, металл вошёл глубоко. Одна монета покосилась и блестела на скупом солнце.

Рот разорван. В него забита удавка из конского волоса, затянутая так туго, что челюсть треснула посередине. Чёрные нити впились в дёсны, в язык, в нёбо. Князь кричал долго.

Ушей не было. На их месте — дыры, обожжённые по краям калёным железом.

Шею не перерубили — перепилили. Края раны рваные, лоскутные. Кровь замёрзла сосульками, примёрзла к дереву кола.

Ворон сел на макушку. Клюнул серебро в глазнице. Раздался звон — тонкий, чистый, как от монеты, брошенной в чашу.

Я стоял и смотрел. Ветер шевелил клочья волос. Монета качнулась.

«Вот твой князь».

— А-а-а-а-а-а-а-а-а! — схватил шестопёр. Глаза давили, кровь прожигала. Ударил в землю, выбросил щит. Вцепился пальцами в землю. Рыл. Рыл. Рыл. Сжал кулаки — ударил, ещё раз.

— Ненавижу! Убью! Убью! Буду ломать кости, сам обгладаю!

Пальцы свело судорогами. Грудь свинцом залило. Огляделся — никого.

«Жаль...»

Поднял булыжник. Бросил в ворона. Тот каркнул и отпрыгнул. Взял копьё и снова бросил в него. Сел на ветку.

Я упал на колени. Зубы сдавились до треска. Дышал, выдыхал эту злобу, ненависть. Кружила меня, изворачивала.

Отдышался. Крест перебирал пальцами. Холодный.

Протянул руку. Взялся за голову. Примёрзла. Дёрнул — не поддалась. Упёрся ногой в кол. Рванул. Лёд хрустнул, кожа на затылке осталась на дереве, и голова сошла с кола. Тяжёлая. Чужая.

Ворон взлетел и закружил над головой. Я развернул князя лицом к себе. Серебро глядело мёртво. В пустых дырах ушей свистел ветер.

— Вот голова! — поднял вверх.

— Повитуха живёт неподалёку, в деревне Гнездилово, к ней отнеси. Я ей сон наслал, будет ждать.

Бросил голову в мешок. Ворон кружил надо мной.