Апрель

Выехали двадцать девятого марта, в шесть утра, потому что Сергей сказал, что по трассе до обеда пустее, а Гриша сказал, что если выезжать в шесть, то он поспит в машине, и это, по его мнению, был решающий аргумент.

Ехали вчетвером.

Валентина Дмитриевна сидела сзади, за Сергеем, с подушечкой под поясницей, в новом сером пальто, которое Ирина уговорила её купить в феврале и которое мать три недели называла «слишком хорошим, чтоб носить».

Гриша спал первые полтора часа, потом проснулся, съел бутерброд и заявил, что скворечники надо было пересчитать.

— Пересчитаны, — сказала Ирина. — Двадцать. Один в школе, один у нас на столбе.

— А куда мы двадцать повесим?

— По списку.

— А если там уже висит?

— Тогда повесим рядом.

Гриша подумал.

— А если они подерутся? Скворцы. Они же территориальные.

— Значит, повесим не рядом, а через дерево, — сказала Ирина. — Дед Витя вешал через дерево.

Она сама услышала, как это прозвучало, и увидела в зеркале, как мать быстро отвернулась к окну.

«Дед Витя» вышло само.

Гриша не заметил ничего. Ему было девять, он не знал ни одного из этих людей, и для него дед Витя был просто человеком, который делал скворечники и умер до его рождения, — то есть примерно тем же, чем Гагарин.

Приехали в половине одиннадцатого.

Город встретил их тем состоянием, которое бывает в конце марта: снег сошёл с асфальта, но лежал грязными грядами вдоль бордюров, во дворах стояла вода, и всё вокруг было цвета мокрого картона.

Остановились у Зои Павловны — она сама позвонила в феврале и сказала: «Ир, вы куда в гостиницу, у меня комната пустая».

Первые полчаса ушли на охи, на «Валя, ты помолодела», на «Гришенька, какой большой», на пирог с капустой, который был испечён в шесть утра и накрыт полотенцем.

Потом Сергей вынес из машины лестницу.

— Так, — сказал он, разворачивая на капоте распечатку. — Командуй. Ты у нас с картой.

Ирина составила маршрут в феврале, по вечерам, отмечая точки на скачанной схеме города. Получилось четыре куста: центр, район школы, вокзал и старая часть за речкой. Двадцать точек, из них две — «М-3» и «Т.» — под вопросом, потому что общежитие на Марьиной снесли в шестнадцатом году, а Антонина Сергеевна, как выяснила мать по телефону через каких-то знакомых, четыре года как переехала к дочери в Тверь.

— Тогда эти два вешаем куда сами решим, — сказал Сергей.

— Нет, — сказала Ирина. — Эти два не вешаем. Эти два отдадим.

— Кому?

— Пока не знаю.

Начали со школы.

Игорь Николаевич ждал их у ворот — Ирина написала ему заранее, — и с ним стояли четверо мальчишек лет двенадцати и одна девочка, все в куртках нараспашку, и у одного из мальчишек была своя лестница, ученическая, короткая.

— Наши, из кружка, — сказал трудовик. — Отпросились. Ирина Алексеевна, вы не против? Они у меня зимой шесть штук сделали, вот, принесли.

У стены стояли шесть новых скворечников. Свежее дерево, светлое, пахнущее.

Ирина посмотрела на них и не сразу смогла ответить.

— Не против, — сказала она наконец. — Только у нас правило: снизу подписывать. Год и куда повесил.

— Так мы и подписали. — Мальчишка перевернул свой. На донышке карандашом было выведено: «Данила К. 2026».

— А куда — потом впишете, — сказала Ирина. — Когда повесите. Это важнее, чем кто сделал.

За день они развесили одиннадцать.

Сергей лазал по лестнице, Гриша подавал, Игорь Николаевич с ребятами взял на себя весь школьный куст, а Ирина ходила со списком и на каждой точке карандашом дописывала на донышке нового скворечника адрес, а в своём списке ставила галочку.

Валентина Дмитриевна сидела в машине с открытой дверью, в сером пальто, с палкой, и смотрела.

На четвёртой точке — у детского сада — она вышла.

— Ир.

— Что, мам? Замёрзла?

— Нет. — Мать смотрела на забор детсада, на облупленную веранду за ним, на голые липы. — Ир, а ведь он тут не просто так вешал.

— В смысле?

— Ты в этот садик ходила, — сказала Валентина Дмитриевна. — Четвёртый. Средняя группа, воспитательница Нина Фёдоровна. Мы тебя сюда два года водили, пока на Волошиной жили.

Ирина медленно повернулась к списку.

«Дет. 4».

«В-14» — Веры Волошиной, четырнадцать.

«шк.» — школа номер два.

«б-ца» — больница, куда её возили в девять лет с аппендицитом.

«Пионер» — кинотеатр, куда всем классом ходили на «Гостью из будущего».

Она стояла посреди мокрого двора со списком в руках, и у неё тряслись пальцы.

— Мам, — сказала она. — Это не по городу.

— Что?

— Это не «по городу», — повторила Ирина. — Это по мне. Все двадцать одна точка — это места, где была я. Садик, школа, больница, кинотеатр, дом на Волошиной, где мы жили при папе. Вокзал — откуда я уехала. Гаражи — где я курила в девятом классе, он что, знал?

— Знал, — сказала мать. — Он мне тогда и сказал. И просил не ругать.

Ирина села на корточки прямо там, у забора детского сада, и закрыла лицо руками.

Мать стояла над ней, опираясь на палку, и молчала, потому что тоже не умела говорить в такие минуты и знала об этом.

— Двадцать один год, — сказала Ирина в ладони. — Он двадцать один год обходил места, где я была, и вешал там скворечники.

— Он говорил: пусть где-нибудь живут, — сказала Валентина Дмитриевна.

— Кто?

— Птицы, Ир. — Мать помолчала. — Он не про тебя говорил. Он вообще про тебя не говорил, я тебе честно скажу. Он просто каждый год брал доски и шёл. А куда — я поняла только сейчас, когда ты вслух прочитала.

Гриша прибежал через двор, шлёпая по лужам.

— Мам! Дядя Игорь говорит, у них ещё три места есть, где точно никто не вешал! Поедем?

Ирина встала, вытерла лицо рукавом.

— Поедем, — сказала она.

У больницы вышла заминка.

Старый корпус, куда её возили в девять лет с аппендицитом, стоял с заколоченными окнами первого этажа и объявлением на воротах о реконструкции с две тысячи двадцать первого года. Деревья во дворе спилили — все, кроме двух, и те стояли обрезанные под самые основные ветки, как культи.

— Сюда не повесишь, — сказал Сергей, задрав голову. — Не на что.

Ирина стояла со скворечником в руках и не знала, что делать.

— А новый корпус где? — спросила Валентина Дмитриевна из машины.

— За углом, мам. Он же не тот.

— Ир, — сказала мать. — Ты сюда птицу вешаешь или галочку ставишь?

Ирина посмотрела на неё.

Потом взяла скворечник и пошла за угол.

У нового корпуса был разбит нормальный двор с молодыми липами и лавочками, и на лавочках, несмотря на март, сидели двое в халатах поверх курток и курили — не пациенты, персонал.

— Извините, — сказала Ирина. — Можно у вас на липе скворечник повесить?

Курившие переглянулись.

— А чего у нас-то?

— Тут раньше старый корпус был, — сказала Ирина. — Ему тут вешали. Двадцать лет.

— А, — сказал тот, что постарше, и вдруг оживился. — Так это ваш, что ли, дед был? Который с лестницей ходил?

— Мой.

— Помню! — Мужчина затушил сигарету. — Мы ещё, помню, охрана хотела его гнать, а Клавдия Ивановна, старшая, вступилась. Он ещё после этого зимой приходил, подкормку вешал.

Он встал.

— Давайте я подержу лестницу. Тут ветер, качает.

Скворечник повесили на вторую липу от входа, ту, что покрупнее.

Ирина написала на донышке: «б-ца, новый корпус».

А потом подумала и приписала: «переехал».

На Веры Волошиной, четырнадцать, поехали последними, уже в сумерках.

Ирина не была здесь тридцать лет.

Дом стоял тот же — пятиэтажка, третий подъезд, окна на втором этаже слева, — только балконы застеклили и во дворе поставили новую детскую площадку с жёлтой горкой. Тополя, которые она помнила огромными, оказались обыкновенными тополями, и их было четыре, а не шесть.

Сергей заглушил двигатель.

— Ну что, вешаем?

Ирина не двигалась.

— Ир?

— Сейчас, — сказала она.

Она сидела и смотрела на второе окно слева. Там горел свет, и в окне двигалась чья-то тень, и на подоконнике стоял горшок с чем-то длинным и вислым, вроде хлорофитума.

Тридцать лет назад на этом подоконнике стоял отцовский приёмник. Отец приходил со смены, включал его и слушал, как передают счёт хоккейных матчей, а мать говорила: «Лёш, тише, ребёнок делает уроки», а он отвечал: «Ребёнок пусть привыкает, ребёнок должен знать, кто с кем сыграл».

— Мам, — сказал Гриша сзади. — А ты тут жила?

— До девяти лет.

— А потом?

— А потом папа получил квартиру побольше, и мы переехали.

— А этот дедушка? Который Витя?

— А этого дедушки тогда ещё не было, — сказала Ирина. — Он появился позже.

Гриша подумал.

— А зачем он тогда сюда скворечник вешал, если его тут не было?

Ирина посмотрела в зеркало на его лицо — серьёзное, вполне взрослое лицо девятилетнего человека, который задал единственный правильный вопрос за весь день.

— Не знаю, — сказала она. — Наверное, потому что тут была я.

Они вышли. Сергей приставил лестницу к третьему тополю — на первых двух ветки шли слишком высоко.

Из подъезда вышел мужчина с мусорным ведром, посмотрел, спросил без подозрения, скорее из любопытства:

— Помочь?

— Спасибо, справимся.

— Скворечник, что ли?

— Скворечник.

— О, — сказал мужчина. — Это хорошо. У нас тут раньше висел, на том вон, только свалился давно.

Ирина обернулась.

— Когда свалился?

— Да лет пять уж. Ветка обломилась, зимой. — Он поставил ведро. — Жалко было, он старый был, крепкий. Мы всё думали, кто ж его повесил-то, никто не признавался.

Ирина стояла и держала лестницу, и Сергей наверху что-то пыхтел и просил подать проволоку, и надо было отвечать, и она ответила:

— Мой отчим повесил. Виктор Иванович Костин. Он в две тысячи четвёртом вешал.

— Ух ты, — сказал мужчина уважительно. — Двадцать с лишним лет провисел. Умели раньше.

— Умели, — сказала Ирина.

У Зои Павловны вечером сидели допоздна.

Гриша уснул на диване под телевизор, Сергей ушёл в машину проверить лестницу и что-то там подтягивал, а три женщины остались на кухне под клеёнкой в мелкий цветок, и Зоя Павловна достала наливку, которую делала сама из чёрной смородины и которую пили по три капли в рюмке.

— Валь, — сказала она. — А помнишь, как он тебе кухню делал?

— В девяносто восьмом, — сказала Валентина Дмитриевна.

— Он же полгода делал! Полгода! Всё выпиливал что-то, шкурил.

— Он и делал полгода.

— А чего так долго-то? — спросила Ирина.

Мать повертела рюмку.

— А он рассчитывал, — сказала она. — На вырост. Он говорил: Валь, вот тут я полку поставлю пониже, чтоб Ира, когда приедет, доставала, она невысокая. Он в девяносто восьмом кухню под тебя строил, Ир. Ты уже пять лет как уехала.

Ирина поставила рюмку на клеёнку. Очень аккуратно.

— Мам, ты мне двадцать лет ничего этого не говорила.

— Я и сейчас бы не сказала, — ответила Валентина Дмитриевна. — Это Зойка развязала.

— Я развязала, — согласилась Зоя Павловна без раскаяния. — Мне семьдесят девять, Валь, мне уже можно.

Помолчали.

— Ир, — сказала мать. — Ты только не думай, что я его защищаю, а тебя виню. Я не виню. Тебе тринадцать было. Тринадцать лет — это возраст, когда всё честно: ты папу любила, а я привела чужого. Ты по-своему правильно себя вела.

— Двадцать лет, мам.

— Двадцать лет — это уже я виновата, — сказала Валентина Дмитриевна ровно. — Потому что я взрослая была, а ты нет. Мне надо было приехать и сесть у твоего порога. А я гордая.

Зоя Павловна тихонько поднялась и вышла в комнату — поправить Грише одеяло, как она сказала.

На кухне остались двое.

— Мам, — сказала Ирина. — Я тебе одну вещь скажу, и давай больше не будем.

— Говори.

— Я в тот год, когда развелась, ждала твоего звонка. Каждый день ждала. И когда не дождалась, решила: ну всё, значит, действительно всё.

Валентина Дмитриевна долго смотрела в клеёнку.

— А я, — сказала она, — в тот год у телефона неделю ходила.

— Знаю. Ты говорила.

— Знаешь, — повторила мать. — Вот и хорошо, что знаешь. — Она вдруг положила свою сухую руку поверх руки дочери, коротко, и сразу убрала. — Ир, а летом приезжайте. Не по списку, а просто. Тут речка. Гришке понравится.

Последний, двадцатый, повесили на кладбище.

Не у ворот — там висел старый, целый, — а внутри, в третьем ряду направо, на сосне между двумя оградками.

Сергей поставил лестницу. Ирина подала.

— Гвоздями нельзя, — сказала она. — Проволокой, через рейку. Дерево живое.

— Понял.

Он привязал, спустился, отряхнул колени.

Стояли вчетвером. Гриша притих, как всегда притихают дети на кладбище, — не от страха, а от того, что взрослые вокруг ведут себя непривычно.

Валентина Дмитриевна подошла к серой плите, постояла, поправила что-то невидимое.

— Ну вот, Вить, — сказала она обыкновенным голосом, каким разговаривают на кухне. — Двадцать один развесили. Ирка список нашла. Я говорила тебе, что она умная.

Она обернулась.

— Ир, а на донышке напиши.

Ирина достала карандаш и написала на новом скворечнике, снизу:

«В. 2026. Кл., 3 ряд».

И, подумав, приписала мелко: «И. К.».

— Что это? — спросил Гриша.

— Это кто повесил, — сказала Ирина. — Ирина Костина.

Мать быстро посмотрела на неё.

Ирина была Гущина по отцу и Мельникова по мужу и никогда в жизни не носила фамилию отчима.

— Ир, — сказала Валентина Дмитриевна.

— Это на донышке, мам, — сказала Ирина. — Никто не увидит.

Уезжали второго апреля, рано.

Два оставшихся скворечника — «Т.» и «М-3» — так и лежали в багажнике, и Ирина уже смирилась, что увезёт их обратно.

На выезде из города, у поворота на трассу, стояла остановка, а на остановке — женщина с двумя сумками и мальчиком лет пяти. Автобусы по этому маршруту ходили, судя по расписанию, три раза в день.

Сергей притормозил.

— До Юрьевского не подбросим? — спросил он в окно. — Нам мимо.

Женщина обрадовалась, стала благодарить, полезла с сумками. Мальчик залез, сел рядом с Гришей и первым делом уставился на коробку у того в ногах.

— А что это?

— Скворечники, — сказал Гриша важно. — Мы их вешаем по городу. У нас список.

— Зачем?

Гриша задумался. Ирина смотрела в зеркало и ждала.

— Ну, — сказал Гриша, — их дед Витя сделал. Он их двадцать один год делал, каждую весну по два. Один вешал, а один в сарай, на потом.

— А зачем на потом?

— А чтоб было, — сказал Гриша.

Женщина с сумками слушала и улыбалась, как улыбаются взрослые детской болтовне.

— А у нас в Юрьевском ни одного нету, — сказала она. — У нас поле да речка. Скворцы-то есть, а домиков нету, только грачи в тополях орут.

Ирина обернулась.

— У нас два лишних, — сказала она. — Возьмёте?

Женщина растерялась.

— Да куда... как же, они ж не мои...

— Возьмёте, — сказала Ирина. — Только у нас правило. На донышке карандашом надо подписать, куда повесили. Год уже стоит. Допишете место.

Она достала карандаш и протянула вместе с двумя скворечниками — теми самыми, помеченными «Т.» и «М-3», сделанными в две тысячи седьмом и две тысячи девятом, ждавшими в сарае семнадцать и девятнадцать лет.

Мальчик схватил один и прижал к себе обеими руками, как хватают щенка.

— Мам, а на нашу берёзу?

— На берёзу нельзя, там кошки лазают, — сказала Ирина. — На тополь вешайте. И повыше.

Высадили их у поворота. Ирина смотрела в заднее стекло, как женщина с сумками и мальчик с двумя деревянными домиками идут по обочине к деревне, и дорога там была ещё в снегу.

— Ну всё, — сказал Сергей. — Пусто в багажнике.

— Пусто, — сказала Ирина.

Валентина Дмитриевна сзади поправила подушечку под поясницей.

— Ир, — сказала она. — Ты сарай-то оставила?

— Оставила.

— И замок повесила?

— И замок повесила, и записку. Инструмент можно брать, только на место класть.

Мать помолчала.

— Ну и правильно, — сказала она. — А то стоял бы пустой.

Ехали. Гриша уснул, привалившись к дверце. Сергей включил радио, поймал что-то невнятное и выключил.

Ирина смотрела в окно на поля, ещё серые, с блёстками воды в бороздах, и думала, что весной надо будет купить доски.

Дюймовку, необрезную, сосну. Двадцать миллиметров, не фанеру, фанера гниёт. Крышу — со скосом. Леток — тридцать два.

А про циркуль надо будет спросить у Игоря Николаевича: она так и не поняла, зачем дед Витя обводил летки циркулем, если всё равно потом сверлил на глаз.

Хотя — она вдруг улыбнулась, глядя в окно, — наверное, как раз затем, чтобы сверлить не на глаз.

До дома оставалось сто девяносто километров.