Двадцать один адрес

Квартиру продали в сентябре.

Покупателей нашли быстро — молодая пара с ипотекой, он работал вахтой, она сидела с ребёнком, — и они пришли смотреть трижды, и каждый раз женщина, извиняясь, трогала обои в маленькой комнате и спрашивала, не сыро ли зимой на этой стороне.

— Не сыро, — говорила Ирина. — Тут вообще-то солнце с утра.

Она приехала одна, на четыре дня, оформить документы. Сергей предлагал взять отгул и поехать вместе, мать порывалась, но у матери была нога и врач, и они с Ириной впервые за двадцать лет спокойно, без обид, решили, что не поедет.

Пустая квартира встретила её запахом, который остаётся в жилье, откуда вынесли мебель: пылью, обойным клеем и чем-то ещё, чему нет названия, но что безошибочно узнаёшь как «тут жили».

Ирина прошла по комнатам, проверила, не осталось ли чего в антресолях, села на подоконник на кухне и просидела так, наверное, полчаса.

С подоконника был виден тополь.

Скворечник на средней ветке висел на месте — серый, треснувший с одного бока, с потемневшим летком, — и Ирина смотрела на него и считала, сколько ему лет. Выходило, что тридцать. Тридцать, если считать от восьмого класса.

А потом она пошла в сарай.

Сарай был последним, что оставалось нерешённым. По документам он не проходил вообще — деревянная пристройка во дворе, из тех, что стоят с семидесятых, ничьи и все сразу. Покупатели про него не спрашивали. Риелтор сказала: «Ну а что сарай, сарай пусть стоит, кому он нужен».

Ирина открыла его в третий раз за год.

Внутри было всё то же: верстак, банки с гвоздями, керосинка, коробка со сверлами, стружка в углу, которую она в марте не стала подметать, и штабель скворечников у дальней стены, накрытый мешковиной.

Двадцать один с датами. Три недоделанных, из которых один она в июне доделала сама, и он теперь висел на столбе у её дома в двухстах километрах отсюда, и в нём этой весной жили.

Она пересчитала. Двадцать один и два.

И только теперь, при третьем заходе, заметила то, чего не видела ни в марте, ни в июне: даты на донышках стояли не только с годами.

Она вытащила ближний, поднесла к свету из двери.

«В. 04.», — было написано карандашом, крупно, и рядом, мельче, наискосок: «Кл.».

Ирина взяла следующий. «В. 05.» и «шк.».

Третий. «В. 06.» и «б-ца».

Она села на корточки и стала вытаскивать их один за другим и переворачивать, и в сарае было мало света, и она подсвечивала телефоном, и от пыли слезились глаза.

«Кл.» — кладбище.

«шк.» — школа.

«б-ца» — больница.

«Пионер» — бывший кинотеатр «Пионер», который закрыли, кажется, ещё в девяносто восьмом.

«Дет. 4» — четвёртый детский сад.

«У Зои» — у Зои Павловны.

Ирина сидела на корточках среди двадцати одного деревянного домика, и до неё очень медленно доходило.

Это были не заготовки.

Это были копии.

Он делал каждую весну по два: один вешал, второй, точно такой же, с той же датой и с пометкой, куда повесил первый, ставил в сарай.

Двадцать один скворечник в сарае — это был не запас. Это был список.

Зоя Павловна открыла дверь в халате и с полотенцем на голове, ойкнула, велела подождать, ушла и вернулась через три минуты уже причёсанная и в кофте.

— Ирочка! А я думала, вы всё, уехали совсем.

— Документы доделываю. Зоя Павловна, можно вас спросить?

— Да заходи ты, что на пороге-то.

Кухня у Зои Павловны была та же, что двадцать лет назад: клеёнка в мелкий цветок, календарь с котятами, фикус. Она сразу поставила чайник, потому что иначе разговаривать в этом доме было не принято.

Ирина положила на клеёнку телефон с фотографией донышка.

— «У Зои», — прочитала Зоя Павловна и всплеснула руками. — Ой. Ой, надо же. Так это же он мне вешал, на берёзу, вон, у второго подъезда. Я его сама просила, году в... в две тыщи девятом, что ли? Я говорю: Витя, у всех есть, а у меня нету. А он говорит: Зой, скворец на берёзу неохотно, там кошки лазают. И всё равно повесил. И скворцы жили, между прочим! Три года жили.

— Зоя Павловна, — сказала Ирина. — А вы знали, что он их каждую весну развешивал по всему городу?

— Ну как по всему... — Соседка задумалась, наливая кипяток. — Он мужик был тихий, не хвастал. Но да, ходил. Я его один раз в апреле встретила у школы, он с лестницей, представляешь? Ирочка, ему семьдесят второй год шёл, а он с лестницей и с этим своим ящиком.

— И что сказал?

— Ничего не сказал. Поздоровался. Я его спрашиваю: Витя, ты чего? А он: да вот, говорит, тут сорок лет ни одного не было, а у них двор с деревьями.

Зоя Павловна поставила перед ней чашку.

— Ир, — сказала она вдруг совсем другим тоном. — А ты знаешь, что он про тебя говорил?

Ирина взялась за чашку и обожглась.

— Не знаю.

— Он говорил: «Дочка у Вали умная. В отца». — Зоя Павловна села напротив. — Вот именно так: в отца. Не «в меня», не «в нас». В отца твоего, в Лёшу. Я один раз даже не выдержала, спрашиваю: Витя, а тебе не обидно? А он говорит: Зой, чего ж тут обидного, у человека отец был, отец и остался.

Ирина смотрела в чашку.

— Он злился на меня?

— Никогда, — сказала Зоя Павловна твёрдо. — Ни разу при мне. А я, знаешь, четверть века через стенку. Валя плакала, было. А он — нет. Он говорил: ей тринадцать было, а мне сорок восемь. Кто из нас должен был понимать?

Она помолчала и добавила:

— Он тебе три года подряд открытки писал. К Восьмому марта. Валя, наверное, не отправляла.

— Почему?

— А я почём знаю, — сказала Зоя Павловна. — Может, боялась, что ты выкинешь и ему скажут. Она тебя очень берегла, Ир. Неправильно берегла, но очень.

Список Ирина составила вечером, в пустой квартире, сидя на полу и подложив под лист журнал.

Двадцать один пункт. Она расшифровала девятнадцать из них.

«Кл.» — кладбище, у входа.

«шк.» — школа номер два, та самая, где училась она.

«б-ца» — районная больница, старый корпус.

«Пионер» — сквер у бывшего кинотеатра.

«Дет. 4» — детский сад номер четыре.

«У Зои» — берёза у второго подъезда.

«Ост.» — автобусная остановка, но какая?

«Гар.» — гаражи.

«ЖД» — привокзальный сквер.

«Мост» — у моста через речку.

«В-14» — Ирина сидела над этими двумя буквами и цифрой минут двадцать, пока не поняла: Веры Волошиной, дом четырнадцать. Улица, где они жили до того, как переехали сюда. Где был жив отец.

Она отложила ручку и вышла на балкон, потому что в комнате внезапно стало нечем дышать.

Два пункта не расшифровывались. «Т.» и «М-3».

Утром она пошла проверять.

Мысль была простая до глупости: сходить и посмотреть, висят ли они ещё. Она понимала, что двадцатилетние деревянные ящики на улице не живут, что их снимают, ломают мальчишки, спиливают вместе с ветками при обрезке, и что скорее всего она не найдёт ни одного.

Она нашла семь.

У школы номер два — висел. На старом клёне у забора, высоко, потемневший до черноты, с новой, светлой дощечкой на крыше: кто-то ремонтировал.

Ирина стояла и смотрела на эту светлую дощечку, и мимо шли дети с рюкзаками, и охранник в будке подозрительно за ней наблюдал.

— Здравствуйте, — сказала она, подойдя к будке. — Извините. Не знаете, кто скворечник чинил?

Охранник посмотрел на неё, потом на клён.

— Так трудовик. Игорь Николаич. Он каждую осень лазает.

Игорь Николаевич оказался мужчиной лет пятидесяти, в синем халате, с руками, которые Ирина узнала бы теперь где угодно, — с той особенной, въевшейся под ногти сединой, которая бывает только от дерева.

— Скворечник? — Он вытер руки о халат. — Это который на клёне? Так его Виктор Иваныч вешал. Он в цеху мебельном работал, а к нам приходил, ребят учить. У нас же кружок был, столярка. Он лет восемь ходил, бесплатно, по субботам.

— Восемь лет, — повторила Ирина.

— Ну да. Пока не слёг. — Трудовик пожал плечами. — Мы его до сих пор вспоминаем. Он ребятам говорил: скворечник, говорит, это первая вещь, которую ты делаешь не для себя. Табуретка — для себя, полка — для себя, а скворечник — вообще неизвестно для кого. Ты его сделал, повесил и ушёл, и никогда не узнаешь, жили там или нет.

Ирина стояла и молчала, потому что говорить было нечем.

— А вы ему кто? — спросил Игорь Николаевич.

Она открыла рот, чтобы ответить, как отвечала двадцать лет, — «никто», «мамин муж», «сосед», — и вдруг услышала свой собственный голос:

— Дочь.

Трудовик кивнул, ничуть не удивившись.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда вы, наверное, знаете, где остальные. У него ещё в парке был, и на кладбище, и вроде у больницы. Я всё собирался переписать, где, да так и не собрался.

— Я знаю, — сказала Ирина. — У меня список.

Мебельный цех она нашла на второй день.

Он никуда не делся — те же ворота, та же кирпичная стена с выцветшим силуэтом лося, который в советское время был эмблемой комбината, только вывеска другая: «Уют-мебель, кухни на заказ».

В проходной сидела женщина с кроссвордом.

— Вам к кому?

— Я не знаю, — честно сказала Ирина. — Мне нужен кто-нибудь, кто работал здесь при Костине. Виктор Иванович Костин, столяр.

Женщина посмотрела на неё поверх очков.

— При Костине, — повторила она. — Ну, Пал Егорыч тогда. Он с восемьдесят восьмого.

Павел Егорович оказался маленьким, кривоногим, в спецовке поверх свитера, и говорил так громко, как говорят люди, которые сорок лет работали рядом со станками.

— Витька? — заорал он, обрадовавшись. — Так а вы кто ему?

— Дочь, — сказала Ирина. Второй раз это далось легче.

— Дочь! — Пал Егорыч всплеснул руками. — Ну надо же. А он говорил, дочка в области, инженер.

— Экономист.

— Ну, значит, я перепутал. Пойдёмте, чего в проходной стоять.

Он повёл её через двор в цех, где визжала пила и пахло опилками и лаком, и всю дорогу говорил.

Из этого потока Ирина выудила три вещи.

Первое: Костин работал здесь тридцать один год и последние восемь — на полставки, потому что здоровье.

Второе: обрезки он забирал домой всегда, и это было официально разрешено, потому что обрезки шли в отход, а он раз в год привозил в цех несколько скворечников и вешал их на тополя вдоль забора — «у нас тут до сих пор два висят, во, глядите».

И третье.

— А открытки помню, — сказал Пал Егорыч, останавливаясь у станка. — Он у нас каждый год под Восьмое марта в конторе просил конверт. У Люськи, нормировщицы. Ну, знаете, конверты по разнарядке выдавали, а он всё стеснялся, приходил как за одолжением.

— И отправлял?

— А вот не знаю, — сказал старик. — Знаю, что просил. Три года подряд, потом перестал.

— Почему перестал?

Пал Егорыч поскрёб щетину.

— А я его спросил. Он говорит: не дошли, значит. Ну не дошли и не дошли, что теперь, человека мучить.

Он показал ей два скворечника на тополях за забором.

Оба висели. Один — совсем чёрный, второй — посветлее. Ирина сверилась со списком: в её двадцати одном пункте цеха не было.

— Пал Егорыч, — сказала она. — А он их сколько всего делал за весну?

— Да кто ж считал. Штук пять-шесть точно. Тут повесит, там повесит.

Значит, было и то, чего он не записывал.

Значит, список был не всем, что он делал. Список был чем-то отдельным.

Ирина поблагодарила, дошла до проходной и уже на выходе обернулась:

— Пал Егорыч, а он какой был? Ну, вообще.

Старик подумал.

— Тихий, — сказал он. — Сядет обедать в углу, ест и молчит. Мы, бывало, орём, спорим, а он молчит. Один раз бригадир его подначил: Витя, ты чего как неродной. А он говорит: я, говорит, если начну говорить, то не то скажу. Уж лучше я поделаю.

Вечером она позвонила матери.

— Мам, — сказала она. — «Т.» и «М-3». Что это?

В трубке было слышно, как работает телевизор, как мать шаркает, устраиваясь на табуретке у телефона, — она до сих пор разговаривала сидя, как когда-то по проводному.

— Погоди... Ты про скворечники?

— Про них.

— «Т.» — это Тонечка, — сказала мать не задумываясь. — Антонина Сергеевна, из мебельного, она у них нормировщицей была. У неё сын погиб, в девяносто пятом. Витя ей каждую весну на балкон вешал, у неё окно на клёны выходило.

— А «М-3»?

Мать помолчала.

— А «М-три» — это Марьина, три, — сказала она. — Общежитие. Он там жил, когда первая жена умерла и он квартиру её сестре оставил. Полтора года там жил.

Ирина закрыла глаза.

— Мам.

— Что?

— Почему ты мне никогда этого не рассказывала?

— А ты слушала бы? — спросила Валентина Дмитриевна без укора, просто спросила.

Ирина честно подумала.

— Нет, — сказала она. — Лет пятнадцать — точно нет.

— Вот и я так думала, — сказала мать. — А потом привыкла думать, что нет. Это же, Ир, как ногу отсидеть. Сначала больно, а потом просто не чувствуешь и живёшь.

Они помолчали в трубку.

— Ир, — сказала мать. — Ты сарай-то что решила?

— Пока ничего.

— Ты не спеши, — сказала Валентина Дмитриевна. — Там инструмент хороший. Он рубанки сам правил, они старые, но таких теперь не делают.

Сарай Ирина не продала и не бросила.

В последний день она купила в хозяйственном новый навесной замок, смазала петли, вымела стружку, разложила инструмент по ящикам — рубанки отдельно, стамески отдельно, как, судя по следам на верстаке, они и лежали, — и написала на листе бумаги от руки:

«Инструмент рабочий. Если нужен — берите, но верните на место. Ключ у Зои Павловны, кв. 34».

Лист она приколола изнутри к двери.

Двадцать один скворечник она упаковала в четыре картонные коробки и увезла с собой — все, кроме одного. Тот, что был помечен «шк.», она отнесла в школу номер два и отдала Игорю Николаевичу.

— На кружок, — сказала она. — Как образец. Он одиннадцатого года, там пазы под шип, ребятам полезно посмотреть.

Трудовик взял скворечник обеими руками, повертел, посмотрел на донышко.

— «В. 11», — прочитал он. — Слушайте, а это ведь можно на стенд.

— Можно, — сказала Ирина. — Только подпишите, пожалуйста, полностью. Не «Виктор Иваныч». Виктор Иванович Костин.

— Само собой, — сказал Игорь Николаевич.

Она вышла из школы в четвёртом часу. Сентябрьский день был сухой, ясный, пахло горелой листвой, хотя жечь листву давно запретили, и кто-то всё равно жёг за гаражами.

Ирина дошла до угла, остановилась и вдруг поняла, что не может уехать сегодня.

Она сдала билет и купила на завтра, а вечер потратила на то, чтобы обойти оставшиеся четырнадцать адресов из списка — не потому, что надеялась что-то найти, а потому, что ей вдруг стало важно пройти этот маршрут ногами.

Она нашла ещё два.

Один — в привокзальном сквере, на липе, совсем развалившийся, без передней стенки.

Второй — на кладбище, у входа, на старой сосне слева от ворот. Этот был целый.

Ирина стояла под сосной, задрав голову, и считала годы по своему списку. «Кл.» стояло рядом с датой две тысячи двенадцать.

А потом она пошла вглубь, по третьему ряду направо, и нашла две оградки рядом.

Отец — Гущин Алексей Петрович, надпись золотом по чёрному, фотография в овале, молодой ещё, в пиджаке.

И через два места — Костин Виктор Иванович, скромная серая плита, без фотографии, с датами.

Ирина не знала, что они лежат рядом.

Мать никогда об этом не говорила.

Она постояла у одной оградки, потом у другой, и не заплакала, и не помолилась, потому что не умела, и сказала вслух, негромко, чувствуя себя ужасно глупо:

— Я тот, глухой, доделала. Летом. Тридцать два, как положено. Там уже жили.

Сосна над воротами шумела. Где-то за деревьями работал экскаватор.

— В апреле приеду, — сказала Ирина. — Развешу оставшиеся. У меня список.