Глава 2.
Боль в пояснице усилилась.
Лампочка горела только на первом этаже, и остальной путь Максимилиан, держа под руку закованного в бестелесные наручники мистера Доннелли, прошёл, освещая лестницу своей зажигалкой.
Шар света, созданный магом ещё на улице, растворился, как только тот переступил порог подъезда. Будто магической силы не осталось вовсе, и Макс не помнил, куда он потратил столько энергии.
Восстановится. Нужно время и крепкий сон.
Преодолевая пролёты один за другим, Ганнер проклинал Департамент и лично Джуда Коллинза, который должен был отправиться на это дело, но сегодня днём сломал ногу, свалившись со стремянки в архиве.
Дался ему этот отчёт.
Опять этот Коллинз.
Быть может, он упал не просто так?
Может, он всё спланировал? Пытается отвести от себя подозрения?
Но почему он тогда не убил мистера Доннелли?
И сломана ли нога у Джуда?
Макс не мог представить, что этот неуклюжий мужик способен на хладнокровное убийство.
Как бы там ни было.
Теперь приходится отдуваться за этого престарелого хиппи, который обожает приносить на работу гороховый суп, моется два раза в месяц и носит дырявые кроссовки, которые пахнут на весь Департамент сырыми шампиньонами, как только Джуд приходит на работу.
Ганнера чуть не стошнило ещё плескавшимся в пустом желудке бренди, и он переключил своё внимание на подъезд. Обшарпанные стены со вспучившейся и потрескавшейся краской цвета детской неожиданности — весьма блёклой, как после жуткого дисбактериоза — гнетуще давили на Макса, расследовавшего убийства в разных районах города и видевшего всякое.
Но здесь цвет настойчиво вызывал в подкорке мозга желание повеситься.
Вкупе с въевшимся в бетон за целое столетие запахом мочи, с которым не могла справиться даже хлорка.
Ганнер, сжав челюсти, поднял голову.
Ещё шесть пролётов.
Шестой этаж, шесть пролётов...
Шесть лет.
Столько получил безусый юноша, чьё дело он расследовал в сентябре, с дурацким именем.
Артур? Альберт? Аггер?
Неважно.
Молодёжь натурально сходила с ума.
Где это видано — расстрелять своего отца из пистолета, ещё и дико хохотать, разглядывая свои окровавленные руки.
Поделом. Сам следователь дал бы как минимум столько, сколько тому было.
Четырнадцать.
Прокуратура заявляла что-то про алкоголизм и насилие в семье.
Ганнер задумался.
Ещё вчера он осуждал свихнувшегося подростка, очевидно, игравшего с оружием.
А сейчас, вытирая текущий из-под кожаной кепки крупные капли пота, он почему-то ощутил жалость.
И брезгливость.
Отец-алкоголик? Мало ли что там могло произойти. Может, юнец защищал свою мать, и перестарался?
Достоин ли жить тиран — если он действительно тиран?
И жизнь ли это?
Его отец был не такой.
Честный, правильный, всю жизнь отдавший угольной шахте под Ливерпулем. Вложивший все силы в свою семью.
И как хорошо, что Ганнер-старший рано ушёл, не успев увидеть, как Ганнер-младший прозябает в одиночестве и нищете, так и не оставив после себя потомства.
Максимилиан одёрнул себя, полной грудью вдохнув убийственный коктейль из запахов, который вернул его в реальность.
Хватит. Хватит воспоминаний. Он в Восточном Лондоне, на месте убийства.
Три пули в затылок.
И предмет, которого здесь не должно быть.
— Давно у вас тут ремонта не было, — задыхаясь и с силой выдыхая воздух, поделился со своим компаньоном следователь. — Какого года дом?
— Ещё при Виктории построили, — кряхтя, ответил ему старик, с хрустом прокручивая сжатое запястье. — Зачем вам это? Я не убегу.
— Процедура есть процедура, мистер Доннелли, — пусто ответил Ганнер, размышляя о том, не покурить ли ему перед тем, как открыть дверь.
— Меня Альфредом зовут. А вы заладили...
— Для протокола вы останетесь мистером Доннелли.
Иной оперативник сказал бы, что этот пожилой мужчина со странной фамилией виновен. Целиком и полностью. Подбить улики — дело нехитрое. Да и признания в том, что тот открыл неведомому убийце дверь, хватило бы на обвинительный приговор.
Но Максу он почему-то нравился. А он привык доверять своему чутью.
Значит, надо довести расследование до конца.
— Ненавидите нас, да? — Старик перешагнул через последнюю ступень, и следователь вгляделся в его лицо. Перед ним снова предстал добродушный, понурый дедушка, со слишком белыми зубами и длинной морщиной, идущей через весь лоб. — Носитесь со своей магией, как с писаной торбой, строите из себя крутых...
— Не строим. Просто вы создаёте слишком много проблем. — Следователь достал из кармана пальто засаленный, когда-то белый платок, и промокнул им лоб. — Заметьте, я веду себя очень сдержанно. Хотя мог бы связать вас и оставить на холодной улице.
— Но вы же не только маг, но и человек! — Голос Доннелли сорвался. — Почему вы с нами... Так? Вы не первый маг, который мне попадается, и все вы стремитесь только унизить!
Ганнер потянулся за портсигаром.
В словах пенсионера была доля правды.
Маг.
И человек.
Одно и то же.
И совсем разное.
— Вы, Альфред, нарушили магический барьер, открыв родным ключом эту дверь. Без вас ничего бы не случилось, и жилец сейчас спал бы в кровати. Не в морге.
— И меня теперь... Посадят? Или что? Я же не со зла! Мне просто нужны были деньги!
Голос старика дрожал, как осенний лист на ветру, готовый вот-вот сорваться и улететь.
— Это решит суд, мистер Доннелли. Не я.
— Наш суд или... ваш?
— Думаю, что ваш.
«Наш даже разбираться бы не стал», отметил про себя следователь.
Уж он-то знал, как делаются дела в Департаменте.
Достаточно лишь одной улики.
«Зато маг триста раз подумает, прежде чем нарушить закон», успокоил себя мужчина.
Он не нарушал.
Никогда.
— Посадят, — горько улыбнулся старик. — Я столько лет жизни отдал этой сраной стране, — со злостью процедил он. — И всё для того, чтобы она втоптала меня в дерьмо. Девять лет в разведке...
— Вы уже говорили, мистер Доннелли.
— Я всю войну прошёл! Я ветеран! И что мне положено за то, что я родину защищал? Сто фунтов в месяц! Сто! Вы видели цены на лекарства, господин Ганнер?
— Видел.
— И меня посадят в холодную камеру с плесенью и крысами! За то, что я пытаюсь спасти свою жену! За то, что мне нужны деньги! Потому что иначе их не заработать! Откуда я мог знать про эти ваши барьеры? Мне просто предложили открыть дверь, вот и всё! Я не знал...
Ганнер почувствовал, как ему на спину навесили забитый до отказа туристский рюкзак. Усталость закружила его, как лавина, и ему очень захотелось спать.
Уже в который раз в этот вечер.
Деньги. Больная для него тема.
Четыреста золотых едва хватало на съём жилья, оплату коммунальных счетов и на сносное питание в придорожных забегаловках. Максимилиан не понимал, откуда у него почти двадцать лишних килограммов, и почти всегда приходил к выводу, что во всём виноват повар-турок, льющий слишком много масла в чесночный соус в его донере, который для Ганнера стал уже привычным ужином.
А в жестяной шкатулке из-под печенья, которую следователь использовал, как сейф, скопилось аж шесть сотен обычных фунтов.
Золотое кольцо с крупным чёрным агатом, доставшееся от матери.
Её наручный браслет из того же металла.
Это всё можно было бы продать, и тогда в коробочке было бы шесть тысяч.
Но ведь это память. Память о той, кто давно ушёл.
Что толку от памяти, если нечего жрать?
Макс обозлился сам на себя.
Ничего не сберёг.
Ничего не скопил.
Лишь десяток дохлых тараканов рядом с деньгами и украшениями, в изобилии живших в его квартире.
Только из-за них мужчина не считал себя одиноким, и иногда смотрел с ними спортивные трансляции по телевизору размером с обувную коробку. Ему даже казалось, что если он от них избавится, то больше никто не будет ждать его с работы и встречать дружной стайкой.
Макс понимал Альфреда, хоть ему и надоело выслушивать жалобы.
Может, заставить его замолчать?
Применить магию, и пусть сидит себе в уголке своей квартиры и молчит в тряпочку?
Нет.
Как вообще можно такое подумать?
Доннелли ведь не со зла.
Тому просто нужны деньги. Как и ему самому.
Ганнер поймал себя на мысли, что готов прямо сейчас поехать и привезти Альфреду свою жестяную коробочку.
И почему он с возрастом стал таким сентиментальным? Понимающим?
А понимает ли хоть кто-то его?
Во что превращается его покрытая грязью и пылью жизнь?
Чего он вообще хочет?
Этого Ганнер не знал. Он просто жил, захлёбываясь в водовороте дней, но оставаясь на плаву.
И почему его так задели слова мистера Доннелли? Не потому ли, что он, как хирург с острым скальпелем, неожиданно для самого Макса вскрыл нарыв, забрызгав всё вокруг вонючим липким гноем?
— ... я не могу оставить Марту одну! Не могу! — На глазах Альфреда появились слёзы. — Помогите мне!
Ганнер вздохнул, и, поборов давящее желание закурить, вместо портсигара достал из кармана серебристый короткий ключ. Щёлкнул замок, и выкрашенная шоколадной краской дверь с цифрами «43» со скрипом открылась.
— Вы можете идти, — кивком головы Ганнер указал пенсионеру на его дверь. — И ждать меня там. Как закончу, я за вами приду.
— Вы говорите, как смерть, — удручённо ответил Альфред. — Как я открою, если у меня связаны руки?
— Я постучу, и ваша жена подойдёт.
— Она не сможет. С раком четвёртой степени она вряд ли когда-нибудь встанет.
Сердце Макса будто пронзил ржавый металлический прут.
Рак.
Никакая магия не поможет избежать своей судьбы.
А зачем она вообще нужна?
Какой с неё толк?
Ганнер был единственным магом в своей семье. Ни отец, ни мать, ни старший брат, с которым они не созванивались и не переписывались уже лет десять, не владели Силой.
А Максимилиан — владел.
И зачем? Для чего? Чтобы работать не в обычной полиции, а в самом Департаменте Магии и Магических явлений?
Сомнительная привилегия.
Ещё и каждый раз испытывать боль, применяя заклинания.
Или вытирать из-под носа кровь, снимая Отпечатки с ничего не подозревавших Неодарённых.
Чепуха.
Если бы эта чепуха добавляла бы хоть немного красок в его чёрно-белую жизнь...
Или хотя бы помогла облегчить страдания несчастной женщины.
Следователю вновь стало жаль этого дедушку, на чью долю выпала такая участь.
За что? Что он такого сделал? Где согрешил?
А что сделал сам Макс, чья бывшая жена тоже прикрывалась тяжёлой болезнью матери, постоянно залезая в копилку и забирая оттуда деньги — как выяснилось, на путешествия с любовником?
Следователь сжал кулаки до боли в ладонях от впившихся ногтей. Общение с мистером Доннелли раз за разом заставляло его погружаться в трясину собственного прошлого.
А что, если старик врёт?
Может, и нет никакой жены? Или есть, но она не так больна?
А если всё действительно так, как говорит Альфред?
— Откуда у вас деньги на зубы?
— Зубы? — На лицо старика легла тень улыбки. — Единственное, чем мне помогло государство. Сделал по программе поддержки ветеранов. Нас ведь мало осталось. — Доннелли языком поддел челюсть, показав её Ганнеру и, запрокинув голову, ловко вставил её обратно. — Протез из пластика. И теперь я думаю над тем, чтобы его продать.
— Не стоит, — понуро ответил Макс, гася порядком раскалившуюся в его руке зажигалку. Он щёлкнул пальцами, и пенсионер почувствовал, как путы на его запястьях куда-то исчезли. — Идите к себе в квартиру и ждите меня.
— Спасибо, — пробормотал мистер Доннелли, потирая занемевшие руки. — Вы не такой плохой маг, каким были пятнадцать минут назад.
— Я всегда был неплохим, — глухо произнёс Ганнер, отворачиваясь от старика и слегка запрокинув вверх голову. Его глаза пощипывало то ли от едкого запаха мочи в подъезде, то ли от внезапно накатившей жалости. — Таким и останусь, пока не сдохну.
— Вам ещё долго.
— Как и вам.
Следователь сложил указательный и средний палец в кольцо, и, пока пенсионер не видел, послал в его сторону небольшой сгусток магии.
Слабый, ведь Силы у чародея почти не было.
Он сам называл его, «антигрустин», но никогда не применял к себе.
А вот к тем, кто ему нравился — с удовольствием.
Бедный дед.
Пусть хоть немного отвлечётся от проблем. Доннелли ведь действительно ни в чём не виноват.
Слегка улыбнувшийся Альфред закрыл дверь, и Ганнер остался совсем один на тёмном пролёте. Едва видимый свет от фонаря проникал внутрь через узкое окно, напоминавшее бойницу.
На улице зашумел дождь.
Максимилиан переступил через порог квартиры номер сорок три и нащупал на стене выключатель.
Вспышка.
Жёлтые обои в белую крапинку.
Паутина.
Пыль.
Грязные пятна от обуви, впечатавшиеся в наспех покрашенный бледно-оранжевой краской дощатый пол.
Раздвоенная прихожая, слева кухня, справа спальня, прямо перед носом — дверь в туалет, украшенная рельефной жестяной табличкой с писающим мальчиком.
В нос ударили запахи сандала и чего-то жжёного.
Краем глаза Ганнер уловил какое-то движение на кухне.
Тень.
Шелест.
Будто что-то большое прошмыгнуло...
Нет, пролетело.
Резко.
Быстро.
Справа налево.
Макс напрягся, вглядываясь, пытаясь разобрать силуэт.
Он машинально перелил Силу на кончики пальцев, готовый к бою.
Кто здесь?
Ничего не двигалось.
Наступила полная тишина.
В которой, всё же, был слышен один монотонный звук.
Кап.
Кап.
Кап.
На кухне кто-то не закрутил кран.
По ногам подул пронизывающий ветер, залетая Ганнеру под отошедшую подошву.
А ещё этот кто-то не закрыл окно, и следователь принял танцующие от ветра занавески за...
Его передёрнуло от того, о чём он сейчас подумал.
Кран не закрыли сотрудники лондонской полиции.
И окно тоже.
Трупный запах выветривается долго.
А квартиру, скорее всего, будут продавать. Наверное, у убитого были наследники.
Почему это место кажется ему смутно знакомым?
Может, он бывал у кого-то в гостях в квартире с подобной планировкой?
Ганнер бросил взгляд на прибитую к стене полку справа.
Там должно было что-то лежать.
Но этого чего-то там не было.
Максимилиан тряхнул руками, будто бы сбрасывая оцепенение.
Стоп.
Откуда он знает эту квартиру?
Откуда он знает, что на полке должно было лежать что-то... Тяжёлое и чёрное?
Откуда он знает, что это сотрудники полиции не закрыли кран и окно?
И вообще, откуда он знает эту квартиру?
Ганнер сделал глубокий вдох и закрыл глаза.
Спокойно.
Он на задании.
Мужчина взглянул на стрелки наручных часов, которые достались ему от отца. Советские, наградные, выкупленные на каком-то аукционе.
22:17.
Созерцание времени немного успокоило начавшую подниматься тревогу.
Часы не врут.
Уже поздно. Скоро полночь.
А ещё он дико хочет спать.
Вот и мерещится всякое.
То привидения на кухне, то вдруг открывшийся к пятидесяти годам дар провидения рисует несуществующие предметы.
Плескавшийся в желудке третьесортный бренди из паба на углу понемногу давал о себе знать.
Очевидно.
Макс, медленно ступая, направился на кухню. Он закрыл окно, поправив полупрозрачные занавески, и кран, перед этим выплеснув себе на ладони струю ледяной, пахнущей какой-то пещерой воды.
«Проснись, Ганнер», сказал он сам себе, умывая лицо.
И в полной тишине услышал шёпот.
Лёгкий.
Ненавязчивый.
Холоднее, чем вылившаяся из крана вода.
По спине следователя пробежала дрожь, а кончики пальцев едва заметно загорелись рыжеватым светом, словно кончик только что подожжённой сигареты.
Он не один.
Здесь кто-то есть.
Кто?
Когда вошёл сюда?
Где притаился?
Он... Один? Или их несколько?
Вооружён? Опасен?
Или это какой-нибудь мальчишка, видевший, как из квартиры выносили труп, и решивший поживиться чем-нибудь ценным?
Почему вообще убили этого несчастного?
Как же его там... Делфи. Дурацкое имя. Как и у того паренька, который с месяц назад застрелил своего отца.
Следователь зажмурился, вспоминая материалы дела.
Делфи.
Тридцать восемь лет, диктор на радио. Вроде бы, без детей, без жены.
Как и сам Макс.
— Щит! — одними губами произнёс Ганнер, и его тело покрыл едва заметный пузырь из тонкой, голубоватой, словно ясное октябрьское небо, материи.
Стрельнуло колено, и следователь невольно охнул, схватившись за больное место.
Чёртова магия.
Чёртова сила.
Лучше бы им разрешили носить табельное.
Тяжёлое.
Чёрное.
Бьющее наповал, бесповоротно.
Не то, что это колдовство, которое...
— Здесь.
... которое способно лишь пощекотать.
Когда-нибудь Департамент научит их настоящей смертоносной магии в конце концов? Почему ему, сотруднику Четвёртого Ранга, так и не выдали лицензию?
Неужели все директивы и регламенты не предусматривают того, что на сотрудника на месте преступления могут напасть?
Покалечить?
Убить, в конце концов?
Щит был слишком тонкий.
Потому что в Максе было слишком мало силы.
Куда он успел её потратить? И когда?
— Я здесь.
Шёпот обжигающей струёй снова заполз в уши мужчины, словно таракан — Ганнеру было знакомо это чувство, — и тот вздрогнул.
Свело шею.
«Здесь»?
Что здесь?
Его что-то... Звало?
Щит лопнул, и полотно магии, сотканное заклинанием, рассыпалось в пыль.
Голос был такой тихий.
Чтобы услышал только он?
Въедливый.
Он шёл из комнаты, в которой произошло убийство.
Ядовитый.
Ноги, наполнившиеся болью от судороги, сами понесли Макса на зов.
Страх, с головой поглотивший его, рассыпался, как и ткань защитной магии.
Мужчина не чувствовал ничего, кроме жажды.
Но он не хотел пить.
Он, не обращая внимания на скрип половиц, на заполонивший ноздри запах пыли и плесени, прошёл сквозь освещённую прихожую,плотнее натянув кожаную кепку. Его взгляд снова упал на полку и рука, словно сама, потянулась к предмету.
Которого здесь не было.
Он вошёл в сокрытую в полумраке небольшую комнату, площадью метров в десять. Окно здесь было закрыто, и на нём отсутствовали занавески. Справа в углу была односпальная кровать, наспех застеленная стёганым одеялом без пододеяльника. А слева, под окном, стоял стол.
И растения в горшках.
Названий растений Ганнер не знал.
Герань? Монстера? Аспарагус?
Неважно.
Важно было лишь то, что лежало в среднем ящике стола.
То, что влекло его.
Он знал это.
Оно лежало именно там.
На мгновение его сознание, воспалённое голодом и затуманенное никотином, задало разумный вопрос.
Что он творит? Зачем всё это? Почему он, проживший почти пятьдесят лет человек, как в дешёвом фильме ужасов, идёт на зов какого-то голоса?
Но пальцы, вмиг похолодевшие уже схватились за круглую деревянную ручку.
Его словно что-то направляло.
Подталкивало.
Вело.
Он уже знал, что пути назад не будет.
Будет лишь путь вперёд.
В светлое будущее?
В пропасть?
Куда?
Мужчина потянул ручку на себя и ящик, поскрипывая и сопротивляясь, открылся.
В нос ударил пряный аромат можжевельника.
Внутри лежала небольшая мягкая подушка, очевидно, самодельная.
А на ней лежал тот самый предмет, который заинтересовал полицейское управление Лондона.
Кинжал.
Серебро.
Острое лезвие.
Рубины в резной рукояти.
Четыре.
Красные, словно всполох зари.
Он слегка дрожал, словно в предвкушении.
Максимилиан моргнул.
Кинжал продолжил дрожать.
— Ты звал меня? — спросил Ганнер, чувствуя себя идиотом.
Полным кретином.
Настоящим придурком.
Он дал себе слово, что в ближайшие дни обязательно выспится.
Дожил.
Докурился.
Допился.
Хотя нет, стакан бренди был первым за последний год.
Значит, устал.
— Я. Возьми... Возьми.
Свист и шёпот.
Кинжал звал его.
Именно его.
Макс снова моргнул.
И больно укусил себя за палец, оставив на сухой коже глубокие следы от собственных зубов.
Кинжал продолжал лежать.
Ганнер выпрямился и огляделся.
Никого.
Темно.
Лишь слабый свет фонаря и шум дождя пробивались сквозь закрытое окно.
Неизвестность грызла Ганнера, словно вода, точившая камень.
Взять? Или не взять?
Если взять, то что его ждёт?
Он не знал.
Зато точно знал, что будет, если не взять.
Нищета.
Голод.
Боль.
Разочарование.
Если не возьмёт, то вернётся туда, где он никто.
Пустое место.
Ноль.
Он быстрым движением схватил кинжал и положил его в правый карман своего пальто.
В коридоре с громким хлопком лопнула лампочка, осыпав дощатый пол мириадами мелких осколков, но Макса это не пугало.
Страха вообще не было.
Не было ничего, кроме приторно-сладкого желания и вожделения.
Подняв воротник и вжав плечи, Ганнер протёр ручку ящика и быстрым шагом, почти наощупь, вышел из квартиры.
Что он творит? Почему его рука, против его же воли, положила этот показавшийся красивым нож прямо в карман пальто?
Или он сам этого захотел?
Ведь его так не учили!
Мама говорила — воровать не хорошо.
Чужое не трогать.
Но он сделал это.
Нарушил закон.
Никогда не нарушал.
Но сейчас...
Что его сломало?
Может, он устал так жить?
Может, он вообще устал жить?
Может, с этого кинжала начнётся его... Новая жизнь?
Кинжал. Дорогой. Может, продать его и разом решить все свои проблемы?
А как же проблемы с полицией? А как же муки совести?
Он взял то, что ему не принадлежит.
Скрипнула дверь напротив.
— Ну что, нашли то, что искали? — Устало улыбающийся мистер Доннелли просунул в щель заметно повеселевшее лицо.
— Нашёл, — бросил Ганнер. Теперь он не хотел встречаться взглядом с Альфредом.
Вор.
Преступник.
«Никогда не нарушал закон».
И вот.
Чёрт.
Лицо Макса кипело от стыда, но в темноте этого никто не видел.
Может, вернуться и положить кинжал на место?
— Ну и славно. Долго мне ещё тут торчать? Я хотел прогуляться до круглосуточной аптеки.
А зачем он его взял?
Не за ним ли его послал Департамент?
Завтра утром он принесёт его в Отдел Уголовных Преступлений, и дальше...
И обязательно напишет в рапорте о том, что слышал зов.
— Говорят, там завезли новую партию обезболивающего. Марта не может уснуть.
Нет.
Об этом он не напишет.
Его и так подсиживает этот чёртов хиппи Джуд Коллинз. А этим признанием он самолично организует себе комиссию, по результатам которой его, скорей всего, вышвырнут на улицу.
Ганнер сглотнул и вспомнил про шестьсот фунтов, кольцо и цепочку.
На первое время хватит.
А потом?
— Можете быть свободны. И гулять столько, сколько вам вздумается, мистер Доннелли.
Что вообще лежит у него в правом кармане прохудившегося пальто?
Какой-то магический артефакт?
Не иначе.
Кинжалы не разговаривают.
Надо скорее оказаться дома.
Выпить кружку горячего какао, забиться под два тёплых пледа и спать.
Долго спать.
Ганнер взглянул на часы.
22:37.
До ближайшей станции метро десять минут ходу, и подземка ещё работает.
— Спасибо за сотрудничество, Альфред. Спокойной ночи.
— Бывайте, — махнул рукой старик.
Спустившись на один пролёт, Максимилиан заметил, что не слышал хлопка закрывающейся двери.
Он поднял голову.
Мистер Доннелли стоял и смотрел ему вслед. В его взгляде читалась печаль и усталость, а уголки губ были чуть опущены вниз.
Может, отдать кинжал ему? Продаст, получит какие-никакие деньги, купит лекарств для своей жены, или, быть может, оплатит лечение...
Рука потянулась к карману.
И резко остановилась.
Настолько резко, что Макс не ожидал.
В его тёмном разуме ярким огнём полыхнуло одно лишь слово.
«Нет».
Этот кинжал — его.
Он чувствовал это.
А старик пусть разбирается со своими проблемами сам.
— Извините за применение магии, мистер Доннелли. Работа, сами понимаете.
— Понимаю, — кивнул пенсионер. — Что же вы нашли в квартире сорок три?
Ганнер исподлобья взглянул на старика.
— Записная книжка, — соврал он, достав из кармана свой личный блокнот в кожаном переплёте. — Криминалисты разберутся.
— Ну да, — усмехнулся Альфред, провожая взглядом начавшего спускаться по лестнице следователя. — Записная книжка, кто бы мог подумать.
Он закрыл дверь на цепочку.
Как раз в тот момент, когда бестелесная тень прошмыгнула мимо его квартиры, перебив запах мочи, царивший в подъезде, ароматом разложившегося тела, и бесшумно устремилась вниз.
Прямо за Максимилианом Ганнером, который, запахнув своё пальто, вышел на улицу и поморщился от проливного дождя.