Глава 7. Мертвые огни

Ночь взяла нас в горы раньше, чем повозка выбралась на безопасное расстояние от города. Дорога шла в гору, колеса скрипели на камнях, и с каждым толчком трещина внутри меня отзывалась не болью, а низким гулом, будто где-то под ребрами кто-то водил смычком по натянутой струне.

Каэл сидел рядом со мной на облучке, прямой, как палка, и молчал с того самого мгновения, когда одернул рукав. Я видела краем глаза, что он то и дело сжимает левую руку правой, будто проверяет, на месте ли шрам, будто боится, что тот тоже начнет светиться в темноте.

– Расскажешь, что это было? – спросила я, когда огни города за спиной превратились в слабое зарево над холмом.

– Старая рана, – повторил он то же самое, что и час назад.

– Ты соврал мне один раз за весь сегодняшний день. Именно сейчас. Совпадение?

Он посмотрел на меня искоса, и в свете единственного фонаря, качавшегося на крюке повозки, его лицо было усталым старше своих лет.

– Не сегодня, Ника. Дай мне один вечер без этого разговора.

– Дам один вечер, – сказала я. – Не больше.

Он не улыбнулся, но что-то в его плечах чуть отпустило, будто отсрочка сама по себе была подарком.

Ирса правила лошадьми молча, но я чувствовала, что она слушает каждое слово. Когда дорога выровнялась, она обернулась вполоборота.

– Первый раз вижу, чтобы Вьерн кому-то дал себе соврать и потом сам не находил места, – заметила она без всякой насмешки, просто констатируя факт, как констатируют цену на рынке. – Обычно он врет и не оглядывается.

– Ирса, – предупреждающе бросил Каэл.

– Молчу, молчу. – Она хлестнула лошадей и стала смотреть на дорогу.

Через час мы свернули с тракта в распадок между скал и остановились на ночь. Ирса развела костер так, что дым стелился низко и не был виден с дороги, будто делала это тысячу раз. Наверное, так и было.

– Ешь, – она сунула мне в руки кусок вяленого мяса и лепешку. – На пустой желудок магия крутит хуже. Проверено на других таких, как ты.

– Таких, как я, было много?

– Двое, – она пожала плечами. – Один сгорел изнутри за три дня, второй сбежал сам от себя в горы и не вернулся. Ты третья. Статистика неважная, но я не гадалка, чтобы ее улучшать.

Я невольно фыркнула. В ее прямоте было что-то, что успокаивало сильнее, чем любая ложь про то, что все будет хорошо.

Мы ели у костра, и я слушала, как трещина внутри меня меняет тон в такт огню, будто подстраивалась под что-то живое рядом. Один раз мне почудился голос, отдельный от гула, произносящий не слово даже, а долгий низкий звук, похожий на мое имя, растянутое так, что оно перестало быть именем. Я вздрогнула. Каэл заметил.

– Что?

– Ничего, – сказала я, и мне самой не понравилось, как легко это слово слетело с языка. Вот так, значит, оно и работает: сперва человек врет из страха, а потом сам не замечает, как переходит на ту же ложь.

– Ника.

– Оно зовет меня, – призналась я тише, чем хотела. – Не голосом. Чем-то другим. С той стороны трещины.

Каэл замер с куском лепешки на полпути ко рту. Ирса перестала точить нож о камень.

– Как часто? – спросил он.

– Третий раз за вечер. Сначала было один раз в час, теперь чаще.

Он выругался, тихо, одними губами, и посмотрел на дорогу, будто хотел прямо сейчас развернуть повозку и ехать быстрее.

– Значит, у нас меньше времени, чем я думал, – сказал он. – Гряда еще в двух днях пути. Отдохни сейчас, я подежурю первым.

– А ты потом расскажешь мне про шрам?

– Потом, – отрезал он, но уже мягче. – Обещаю. Не сегодня.

Я легла у костра, завернувшись в его плащ, который так и не вернула, и, засыпая, слышала, как он тихо о чем-то спрашивает Ирсу, а она отвечает односложно, будто оба боятся, что я не сплю.

К полудню следующего дня дорога вывела нас на перевал, забитый людьми. Телеги, тюки, испуганные лица, все, кто успел выбраться из города до того, как ворота захлопнулись, теперь толклись здесь, не зная, куда идти дальше. Кто-то плакал. Кто-то сидел на обочине с пустым взглядом человека, у которого только что вынули стержень, на котором держалась вся его жизнь, бывшие свободные, потерявшие свой лбяной знак, и бывшие куклы, впервые поднявшие голову и не понимающие, что теперь с этим делать.

Среди этой толпы я увидела знакомое лицо и не сразу поверила глазам.

Дольф сидел на перевернутом бочонке, без мехов, без важности, с голой шеей, на которой виднелся бледный след там, где еще вчера горело клеймо. Он выглядел меньше ростом, будто вместе с меткой из него выпустили воздух.

Он тоже узнал нас. Вскочил, спотыкаясь, бросился наперерез.

– Вьерн! Господин Вьерн, постойте! – Голос у него был совсем не тот, что вчера на рынке, липкий и заискивающий по-новому, без остатка гонора. – Возьмите меня с собой. Я знаю дорогу через перевал короче тракта, я торговал в этих местах двадцать лет, я пригожусь…

– Ты донес на меня Ордену, – холодно сказал Каэл, не замедляя шага.

– Я боялся! – Дольф почти плакал. – Вы не понимаете, что это такое, всю жизнь носить чужую метку и бояться, что о ней узнают! Я купил себе имя свободного человека, купил бумаги, тридцать лет копил на это, а теперь… теперь у меня нет даже этого, я снова никто, как в детстве, я…

Я остановилась. Что-то в его словах царапнуло совпадением слишком точным, чтобы пройти мимо.

– Ты сам был меченым, – сказала я. – Не свободным с рождения. Купленной меткой.

Он вздрогнул, будто я ударила его.

– Тридцать лет назад, – прошептал он. – Другой хозяин, другой город. Я выкупился, сменил бумаги, стал Дольфом-торговцем, и никто, слышишь, никто не должен был узнать. А потом появилась ты, и все метки в мире разом слетели, и мою тоже, вместе со всеми, будто мне все эти тридцать лет ничего не стоили.

Дольф не был чудовищем. Он был просто человеком, который однажды купил себе право не бояться и тридцать лет боялся потерять именно это право больше всего на свете. Я узнавала эту логику: так же боятся потерять с трудом выбитую должность, с трудом накопленный капитал, с трудом добытое уважение. Это не оправдывало донос. Но объясняло его.

– Мы не возьмем тебя, – сказал Каэл. – Не потому что не жаль. Потому что за нами идет Орден, а с тобой рядом идти опаснее для нас обоих.

Дольф не спорил. Он только смотрел, как мы уходим, и в этом взгляде читалось то же самое, что и в проулке два дня назад, только теперь без злости, одна голая нужда. Я не обернулась, но плечами чувствовала, как он провожает взглядом именно ту тропу, куда мы свернули.

– Он расскажет, куда мы пошли, – тихо сказала я Каэлу, когда мы отошли достаточно далеко.

– Расскажет, – согласился он. – Первому же, кто спросит и пообещает вернуть ему имя.

За перевалом нас ждала переправа через ущелье по единственному мосту на десять верст в обе стороны, и на мосту стояла застава: двое в потертой коже, не белые плащи Ордена, а обычная дорожная стража, но при них – список, приколоченный к столбу свежим гвоздем, с грубо намалеванным описанием. Женщина без родовой печати. Ищет проводника Ордена по имени Морн.

Каэл придержал лошадей за поворотом, не доезжая моста, и мы прошли остаток пути пешком, оставив Ирсу с повозкой.

– Дай мне говорить, – шепнул он. – А ты просто молчи и смотри в землю, как положено товару.

– Я лучше умею торговаться, чем прятать глаза, – тихо ответила я. – Пусти меня первой.

Он посмотрел на меня с сомнением, но кивнул. Я подошла к стражникам сама, не пряча взгляд, а глядя ровно, оценивающе – так, как смотрят не на добычу, а на партнера по невыгодной сделке, которого еще можно переубедить. Старший из двоих, с рябым лицом и ленивым прищуром, скользнул взглядом по листовке, потом по мне.

– Похожа, – протянул он.

– На кого? – спросила я спокойно. – На женщину без метки? Так у половины пришлых со скотного двора нет метки, пока хозяин не поставит. Мой хозяин просто не успел, – я мотнула головой на Каэла. – Собирался сделать это в Гряде, там дешевле мастер, чем в городе.

Рябой перевел взгляд на Каэла, оценивая его плащ, его выправку, весь этот образ человека, который может себе позволить не торопиться с клеймением новой покупки. Я видела, как он взвешивает: рисковать ли ссорой с хозяином, у которого явно есть деньги и связи, ради листовки за подписью какого-то дознавателя.

– Пошлина за проезд, – буркнул он наконец, протягивая руку.

Каэл молча отсчитал монеты, ровно столько, сколько было нужно, не больше и не меньше, – я успела заметить, что переплата вызвала бы больше подозрений, чем точная сумма. Стражник махнул рукой, пропуская, и уже отворачивался, когда его товарищ, помоложе, вдруг всмотрелся в мое запястье.

– А это что у нее? – спросил он, кивая на бледный след, оставшийся на коже там, где лопнул браслет, тонкий, будто заживающий ожог.

Сердце у меня заледенело быстрее, чем я успела придумать ответ. Каэл ответил первым, не меняясь в лице:

– Норов, – сказал он коротко. – Кусалась при клеймении в прошлый раз. Хозяин до нее был неаккуратен.

Рябой засмеялся, хлопнул младшего по плечу, и мы прошли мост, не оглядываясь, пока последние доски не остались за спиной.

– Хорошо соврал, – сказала я, когда мы отошли на безопасное расстояние и вернулись за Ирсой.

– Не соврал, – Каэл смотрел прямо перед собой. – Ты действительно кусаешься. Просто не в том смысле, что он подумал.

Впервые за два дня я рассмеялась, коротко и невольно, и мне самой стало легче от этого звука.

К вечеру второго дня мы поднялись на гребень, с которого, по словам Каэла, должна была открыться Гряда – десяток огней в долине, дымы очагов, первое за все это время место, где я могла бы перестать оглядываться. Он остановил повозку сам, спрыгнул и пошел вперед, к валуну на краю тропы, отесанному чьей-то рукой в подобие столба. На нем был вырезан знак, не такой, как руны на моем сгоревшем браслете, а простой, округлый, похожий на приоткрытую дверь.

Каэл положил на него ладонь и замер.

Долина внизу была темной. Не безлюдной, я различала крыши, дым не поднимался ни над одной трубой, а именно темной, без единого огня, будто кто-то накрыл ее платком.

– Этого не может быть, – сказал Каэл, и голос у него был совсем не тот, каким он говорил с Морном. – Здесь всегда горят огни. Всегда, каждую ночь, сколько я себя помню. Это единственное место, где я мог рассчитывать хотя бы на свет.

Он убрал ладонь с камня и посмотрел на нее так, будто обжегся.

– Он холодный, – сказал он тихо. – Знак на камне. Он всегда был теплым на ощупь, сколько я его помню, с самого детства. А теперь холодный, как обычный булыжник.

Трещина внутри меня отозвалась в ту же секунду глубоким гулом, слишком похожим на отклик, будто долина внизу и то, что жило во мне, вдруг узнали друг друга через километр темноты между нами. Голос, тот самый, что звал меня не своим ртом, произнес что-то длинное, почти фразу, и в первый раз я разобрала в нем не звук, а подобие смысла: не имя. Слово, больше похожее на "открой".

Я не сказала об этом Каэлу. Не в эту минуту, когда он смотрел на мертвый огонь единственного дома, который у него был.

– Идем вниз, – сказала я вместо этого. – Пока не стало совсем темно.