Глава 2. Рунолом

«Сто корон – раз! Два!» – Вальзо колотил молотком так, будто боялся, что покупатель одумается. Толстяк в мехах, оттертый от торга, побагровел и смачно сплюнул под ноги – не мне, а самой земле подо мной, которую, по его расчетам, я уже не топтала бы никем, кроме его прислуги.

Удар молотка отозвался в браслете короткой судорогой боли – будто кто-то дернул за нерв прямо под кожей. Двое в кожаных нарукавниках свели меня с помоста и подтолкнули к новому хозяину так, как толкают куль зерна: без злобы, просто по привычке – товар не спорит.

Человек в сером плаще меня не тронул. Он снял плащ с собственных плеч и набросил мне на плечи – тяжелый, пахнущий дождем и чужой дорогой. Первое движение за все это утро, в котором не было ни презрения, ни расчета.

– Иди рядом, – сказал он тихо, без той бархатной фальши, что не сходила с лица Вальзо. – Не беги. Не кричи. За воротами объясню все, что сможешь вынести. А сейчас просто иди.

– С чего мне тебе верить? – Голос у меня оказался чужим, хриплым, будто неделю молчала. Три недели, если быть точной. Три недели под капельницей я слушала, как обо мне говорят в третьем лице, словно о неисправном механизме, который решают, чинить или списать.

Уголок его рта дрогнул – не улыбка, что-то честнее.

– С того, что я единственный на этой площади, кто купил тебя не для того, чтобы сломать.

Мы пошли через рынок, и я впервые как следует разглядела этот мир. У одних на лбу светился тонкий знак – живой, дышащий, будто под кожей билась вторая, крошечная жилка. Свободные. У других такие же полосы горели на шее или запястье, но вросшие в плоть намертво, и глаза у этих людей были пустыми, послушными, как у витринных манекенов, которых кто-то забыл выключить. Женщина мыла крыльцо и не подняла головы, когда мимо прогрохотала телега в двух шагах от ее пальцев. Мальчишка нес за хозяином клетку с птицами и улыбался в пустоту, никому. Куклы. Я вспомнила слово чтеца – и поняла, что оно значит на деле, а не в теории.

Нас нагнали раньше, чем я успела как следует испугаться этой мысли.

– Э-э-э, любезный! – Голос был липкий, задыхающийся от бега. Толстяк в мехах, тот самый, что торговался за меня до последнего, ввинтился между лотками, придерживая живот. – Постой-ка! Двойную цену, слышишь? Двести корон, прямо сейчас, из рук в руки – и никаких вопросов о происхождении.

Каэл даже не замедлил шаг.

– Она не продается вторично, Дольф.

– Ты меня знаешь! – Дольф оскорбился искренне, будто это правда что-то меняло. – Я честный делец, у меня свой ряд на торговом дворе, я мог бы ее приодеть, подать как надо, из нее вышла бы отменная горничная для…

– Дольф, – повторил Каэл все тем же ровным голосом, и что-то в этом тоне заставило толстяка отступить на полшага, – иди своей дорогой, пока я не решил, что ты мне мешаешь.

Дольф побагровел, открыл рот для новой тирады – и передумал, глянув на меня. Что-то в моем лице ему не понравилось: я смотрела на него с тем же холодным вниманием, с каким когда-то читала контракты, из которых поставщик пытался незаметно вычеркнуть штрафные пункты. Он попятился, буркнул что-то себе под нос про «неблагодарных» и канул в толпу – но обернулся еще раз, и этот взгляд мне тоже не понравился. Я не придала ему значения. Зря.

Мы свернули в проулок поуже, подальше от чужих ушей.

– Как тебя зовут? – спросил Каэл.

– Ника.

– Ника. – Он повторил имя, будто пробуя его на вес, взвешивая, не солгу ли. – Меня зовут Каэл. Слушай внимательно, повторять не буду. В этом мире все живое носит родовую печать – она в крови, с рождения. По ней читают, кто ты, чей и чего стоишь. У тебя ее нет. Пришлые из-за Грани всегда приходят пустыми. А по здешнему закону тот, у кого нет печати, – не человек. Он вещь. Товар. Его можно купить, продать, стереть.

– Я заметила, – сухо сказала я и подняла руку с браслетом. – А это?

– Руна повиновения. – Его лицо стало жестким. – На любом другом она за ночь вросла бы в кость и сделала бы его послушной куклой. Хозяин сказал бы «умри» – и он умер бы с улыбкой. – Каэл взял меня за запястье, и я увидела, как раскаленные знаки под его пальцами дрогнули и соскользнули, будто вода с промасленной ткани, не найдя, за что зацепиться.

Я смотрела, как линии ползают по коже, ищут и не находят. Три недели болезни научили меня одному: паника не спасает, спасает расчет. Где-то там, в другой жизни, эта же холодная ясность помогала мне дожимать поставщиков до последней копейки. Здесь, похоже, она собиралась спасать мне жизнь в буквальном смысле – и я вцепилась в нее, как в единственное, что у меня осталось моего.

– И что это значит? – спросила я.

– Это значит, – тихо сказал Каэл, – что ты единственная в этом мире, кого нельзя заставить. Ни руной, ни клятвой, ни родовой волей. Знаешь, сколько людей отдали бы королевство за такую, как ты? И сколько отдали бы все, что имеют, лишь бы такой, как ты, не существовало вовсе?

Я молчала, укладывая это в голове.

– А ты кто такой, Каэл? Благодетель?

– Нет. – Он не стал врать, и за это я мысленно поставила ему первую честную галочку. – Я рунолом. Снимаю печати с тех, кто хочет перестать быть чужой собственностью. За мою голову Орден Печати назначил цену больше, чем я заплатил за тебя. Ты мне нужна, Ника. Не как рабыня – как ключ. Врать не стану: рядом со мной ты не в безопасности. Ты просто впервые за все это время не одна.

Я потянула браслет, зацепив пальцем край раскаленной полосы. По коже прошел холод, знаки на миг померкли, будто испугались, – и вспыхнули снова.

Каэл резко перехватил мою руку.

– Не здесь, – прошипел он. – Не при людях. Если кто увидит, что руна на тебе гаснет, до заката об этом будет знать весь город.

– Значит, она все-таки гаснет, – заметила я.

Он посмотрел на меня долго и как-то по-новому – будто впервые понял, что купил не испуганную девчонку, а того, кого стоит опасаться. Мне это понравилось больше, чем плащ на плечах.

Мы вышли на площадь поменьше, где стояли крытые повозки в ряд, синяя – третьей от края. Я на ходу отмечала пути отхода, как когда-то отмечала пункты выхода из невыгодного контракта: где узко, где толпится народ, где можно затеряться в закоулках. Старая деловая хватка не подвела даже здесь, в мире, где я была не человеком, а строкой в накладной.

И тут Каэл замер. Медленно, не оборачиваясь, вжал меня спиной в холодную стену и заслонил собой.

Через площадь шли шестеро в белом. Не в грязно-сером, как здешняя стража, а в белоснежных плащах с золотой полосой у горла. Впереди семенил чтец – молодой, с повязкой на глазах, и вел их за собой, будто пес по следу. Белые останавливали торговцев, что-то спрашивали. До меня долетело одно слово, и от него браслет на руке дернулся сам собой.

– Нечитаемую, – повторял чтец, поводя головой из стороны в сторону. – Ищем ту, которую нельзя прочесть.

Каэл прижался губами к моему уху.

– Они пришли за тобой, – выдохнул он. – Уже.