Глава 1. Молоток и цена

Первое, что я почувствовала, – запах. Не больничный, к которому привыкаешь за три недели под капельницей, а густой, животный: пот, горелый жир, дым и что-то ржавое, от чего сводило зубы. Я открыла глаза, ожидая увидеть знакомую трещину на потолке палаты. Вместо этого надо мной висело низкое небо цвета мокрого камня.

Под щекой были не подушка, а доски. Занозистые, темные от чужой засохшей крови. Я лежала на дощатом помосте.

– Поднимайся. – Кто-то пнул меня под ребра носком сапога. – Товар не спит на глазах у покупателей.

Товар. Слово въелось раньше, чем я поняла смысл. Я села, и мир качнулся. Площадь, стиснутая кривыми каменными домами. Факелы чадили в сером тумане, хотя вокруг стоял день. И толпа – сотни лиц, повернутых ко мне. Чужие плащи, меха, диковинное шитье. Все смотрели на меня так, как смотрят на лошадь, которую собираются купить.

На запястье что-то тлело. Я подняла руку. Браслет – не металл, а будто выжженная в самой коже полоса, внутри которой медленно ползли раскаленные знаки. Он не жег. Он ждал.

Последнее, что я помнила из настоящей жизни, – писк аппарата и голос врача: «Мы ее теряем». Значит, потеряли. А потом – вот это.

– Свежая! – рявкнул грузный мужчина в засаленном бархате у края помоста. Голос ярмарочного зазывалы, отработанный до блеска. – Пришлая, только из-за Грани. Поглядите, какая целая!

Из толпы на помост поднялся сухой старик в сером балахоне, с бельмом на левом глазу. Толпа притихла – его боялись. «Чтец», – всплыло слово само собой, будто кто-то вложил его мне в голову вместе с этим языком, на котором я вдруг понимала каждое слово.

Старик взял меня за подбородок холодными пальцами и заглянул в глаза. Я не отвела взгляд. Внутри не было страха – я искала его и не находила. Там, где положено дрожать, стыла тяжелая, спокойная ненависть. И она мне даже нравилась.

– Читаю печать, – пробормотал он и прикрыл здоровый глаз.

Знаки на запястье вспыхнули ярче. Старик вздрогнул всем телом, отдернул руку, будто схватился за раскаленный котел.

– Ну? – нетерпеливо бросил бархатный. – Род? Ветвь? Что у нее?

– Ничего, – прошептал чтец. Он отступил на шаг, и в его слепом глазу я увидела настоящий ужас. – Пусто, Вальзо. Ни рода, ни ветви, ни корня. Ее нельзя прочесть. Она безродная.

По толпе прошел ропот – низкий, недобрый. Кто-то сплюнул. Женщина в лисьем воротнике торопливо заслонила ребенка, будто я могла сглазить его одним взглядом.

Вальзо побледнел, но улыбка приклеилась к его лицу намертво.

– Безродная – значит редкая! – Он вскинул руки, перекрывая гул. – Чистый лист, почтенные! Ни клятв, ни долгов, ни родовой воли внутри. Что впишете, то и будет. Где вы еще такую возьмете?

Говорил он гладко, но я видела, как дрожат его пальцы. Он боялся меня. Они все боялись – и потому хотели поскорее сбыть. Я поняла это ясно, как формулу: здесь я не пленница, которую можно освободить. Здесь я вещь, у которой нет ни имени, ни прав, ничего, кроме этой полосы на руке.

Я осторожно попробовала встать. Ноги держали. Тело было мое – молодое, целое, без иглы в вене и без той серой слабости, что съедала меня последние недели. Кто-то будто заново собрал меня из запчастей и выставил на витрину. Спасибо, конечно. Только забыл спросить.

– Не дергайся, – прошипел мне в спину помощник распорядителя, худой парень с плеткой у пояса. – Дернешься – сниму со счета живой вес. Тебе не понравится, как здесь считают.

Я обернулась и посмотрела на него так, что он невольно отступил и переложил плетку из руки в руку. Хорошо. Значит, даже безоружная и в чужом мире я все еще умею одно: смотреть в упор, пока не отведут глаза первыми. На переговорах с поставщиками это спасало меня чаще, чем любые бумаги.

Хорошо, подумала я. Тогда и я не стану играть по-человечески.

– Начальная цена – десять корон! – Вальзо поднял тяжелый деревянный молоток. – За чистый лист! Кто больше?

Полетели голоса. Двенадцать. Пятнадцать. Толстяк в мехах лениво поднял два пальца. Двадцать. Я обводила взглядом тех, кто торговался за меня, как за мешок муки, и запоминала каждое лицо. Все. На будущее.

И тогда я заметила его.

Он стоял у дальней стены, где туман был гуще, – высокий, в сером дорожном плаще, с откинутым на плечи капюшоном. Он один не выкрикивал цену. Он вообще не смотрел на меня как на товар. Он смотрел так, будто узнал. Будто искал меня в этой толпе давно и наконец нашел.

Наши взгляды встретились. Он чуть заметно качнул головой – не мне, себе. И поднял руку.

– Сто корон, – сказал он негромко. И площадь оглохла.