Глава 4. Пробуждение

Свет еще не погас в брусчатке, а я уже поняла: что-то внутри меня самой сдвинулось, как плохо закрытая дверь на сквозняке. Не боль. Пустота – та самая, привычная, – вдруг перестала быть ровной. По ней прошла трещина, тонкая, как волосок, и из нее потянуло холодом уже не наружу, а внутрь.

– Двигаемся, – рявкнул Каэл, вздергивая меня на ноги. – Сейчас, немедленно, пока рынок не опомнился.

Опоминаться рынок и не думал. Он выл. Там, где еще минуту назад стояли лотки, теперь метались люди – свободные, вчера еще гордые своим лбяным знаком, хватались за пустое место на коже, будто у них отняли лицо. Куклы – те, что мгновение назад мыли крыльцо и таскали клетки с птицами, – стояли неподвижно посреди этого воя, впервые за годы подняв головы, и на их лицах было такое ошеломление, что смотреть было больнее, чем на кровь.

Кто-то из бывших рабов уже падал на колени – не передо мной, а просто оттого, что ноги отвыкли стоять без чужой воли, толкающей их вперед. Кто-то, наоборот, срывался с места и бежал прямо на своего хозяина, и хозяин отшатывался, поднимая руки, будто это могло остановить то, что он растил в человеке годами унижений.

– Не смотри, – Каэл тащил меня за собой сквозь толпу, прикрывая плечом. – Смотреть будешь потом. Сейчас – только ноги.

Синяя повозка оказалась не пуста. На козлах сидела женщина в потертой кожаной куртке, вся в ремнях и ножах, и, завидев нас, не удивилась ни на волос – будто ждала именно этой минуты много лет.

– Ну наконец-то, Вьерн, – бросила она, разворачивая лошадей еще до того, как мы забрались внутрь. – Я слышала, как гаснут печати, с другого края города. Думала, ты меня без работы оставишь, помрешь раньше срока.

– Ирса, потом, – выдохнул Каэл, подсаживая меня на облучок. – Гони к северным воротам, не к восточным. Восточные они перекроют первыми.

Женщина – Ирса, значит, – послала мне быстрый, оценивающий взгляд, какими на моих старых переговорах смотрели друг на друга опытные закупщики, прикидывающие, кто перед ними: партнер или обуза. Не сказала ничего. Просто хлестнула лошадей.

Повозка нырнула в переулок, и город вокруг нас окончательно сорвался с петель. Над крышами гудели рога – тревожный, рваный сигнал, которого прежде я не слышала, но тело узнало его само, кожей, будто этот звук был вписан в меня вместе с языком этого мира. На дальнем холме, там, где черным зубом торчал собор Ордена, вдруг сорвался и заглох колокол – на середине удара, будто кто-то зажал язык колокола рукой.

– Их реликвии тоже держались на Печати, – тихо сказал Каэл, проследив мой взгляд. – Все, что было на ней замкнуто, сейчас либо погасло, либо взбесилось. Ты не просто освободила рынок, Ника. Ты выбила из-под них тысячу лет фундамента за один вздох.

– Я не хотела, – сказала я, и голос вышел тоньше, чем мне хотелось бы. – Я просто пыталась снять браслет.

– Знаю. – Он посмотрел на меня, и в этом взгляде было не осуждение, а что-то похожее на жалость, которую тут же спрятали за деловитой сухостью. – Поэтому у тебя еще есть шанс решить, что делать с этим дальше, пока не решили за тебя.

Трещина внутри меня – та, что появилась в момент, когда лопнул браслет, – не закрывалась. Наоборот: с каждой сотней шагов повозки она будто расширялась на волосок, и сквозь нее изнутри тянуло не холодом уже, а чем-то похожим на голос – далекий, тягучий, произносящий не слова, а имя. Мое имя, но не тем ртом, каким его произносил Каэл.

Я стиснула зубы и промолчала. Расскажешь такое – и в лучшем случае тебя пожалеют, в худшем – испугаются раньше времени. Я решила подождать, пока пойму сама, что это такое.

У северных ворот столпились телеги и лошади – все, кто не успел вырваться до того, как стража захлопнула решетку. Ирса выругалась вполголоса и свернула в объезд, вдоль обмелевшего рва, где чадили редкие факела и никто не смотрел на беглецов – своих забот хватало.

– Гряда, – сказал Каэл, когда стены города наконец начали отставать за спиной, тонули в тумане, как дурной сон, из которого наконец выбрался. – Мы едем на Гряду. Это на два дня пути к северу, в горах. Там живут те, с кого я снял руны раньше тебя. Не все выжили после Ордена, но кто выжил – там. Люди, которые поймут, что с тобой случилось, лучше, чем я или ты сама.

– А если они не захотят понимать? Если испугаются так же, как этот рынок?

– Тогда мы придумаем что-то еще, – коротко ответил он. – Одно я знаю точно: оставаться там, где тебя теперь ищут все – от Ордена до последнего оборванца, прослышавшего о награде, – нельзя. Ты сейчас самая дорогая вещь в этом мире, Ника. И самая опасная. Обе цены растут одинаково быстро.

Дорога вильнула, огибая холм, и я обернулась в последний раз. Город лежал внизу, в подступающих сумерках, и по нему, как по разворошенному муравейнику, метались редкие огни факелов. А над дальним краем неба, там, где садилось солнце, темнота будто сгущалась не по времени суток – рваным, неровным пятном, слишком плотным, слишком живым для обычной ночи.

Каэл вдруг охнул и стиснул зубы, схватившись за левое предплечье так резко, что повозку тряхнуло. Рукав задрался, и на долю мгновения, прежде чем он одернул ткань обратно, я увидела на его коже старый, побелевший от времени шрам – не случайный порез, а ровную полосу, обвивающую руку, будто когда-то на этом самом месте сидел точно такой же браслет, как только что лопнул на мне.

– Что это было? – тихо спросила я.

– Ничего, – сказал он слишком быстро, пряча руку под плащ. – Старая рана. Не в этот раз, Ника.

Он соврал мне впервые – и, судя по тому, как побелели костяшки его пальцев, вцепившихся в борт повозки, соврал не от злого умысла, а потому, что правда напугала бы его самого. Где-то очень далеко на горизонте тьма над горизонтом качнулась, будто сделала первый шаг, и я поняла: то, что проснулось у меня внутри, было далеко не единственной цепью, готовой лопнуть этой ночью.