Рисовые поля Кавана

Солнце над Чолладо было похоже на тусклую медную монету. Оно не грело, а лишь подчеркивало серость пейзажа. Прошло три дня.

Их старая хижина стояла молчаливым памятником. Староста Пэк и другие мужчины помогли наспех залатать крышу, чтобы семья не умерла от холода, но входить внутрь боялись все. Говорили, что земля вокруг дома «гнилая». Ёнчжу не спорила. Она знала: там, где плакала Кумихо, трава не растёт ещё сто лет.

У них не осталось риса. Не осталось запасов. Сундук с приданым Ёнчжу размок и развалился. Всё, что у них было — это Чиу, её руки и узелок с двумя серебряными монетами, которые она зашила в пояс на самый чёрный день. Этот день наступил.

— Ты не можешь уйти, — сказал староста Пэк, когда Ёнчжу пришла к нему на рассвете. — Вдова Чхона. Принесшая проклятие. Если я дам тебе работу, духи заберут моих волов.

— Твои волы целы, — ровно ответила Ёнчжу. — А мой сын хочет есть. Я иду на Каван.

Каван были дальними рисовыми чеками, которые граничили с болотами. Земля там была самой плодородной, но и самой опасной. Весенние паводки там держались дольше всего, а в тумане легко было встретить не только кабана, но и тех, кого туман скрывает. Даже мужчины ходили туда только группами.

Она пошла одна.

Дорога заняла полдня. Чиу она оставила в деревне, у вдовы кузнеца, которая согласилась присмотреть за ним за одну серебряную монету. Это были деньги на месяц жизни. Или на один обед. Ёнчжу выбрала жизнь.

Поля Кавана встретили её тишиной. Вода стояла высоко, мутная, зеленоватая. Сорняки пробивались сквозь неё, как пальцы утопленников. Работа здесь была адской: нужно было стоять по пояс в холодной жиже, вручную пересаживая хрупкие ростки риса, следя, чтобы не повредить корни.

К полудню спина Ёнчжу ломилась от боли. Руки, привыкшие к кухонному ножу и игле, покрылись глубокими порезами от острых краёв листьев и пиявок. Она работала механически. Взять росток. Воткнуть в грязь. Шаг. Взять росток.

Вокруг неё работали другие — в основном такие же вдовы, калеки или младшие сыновья, лишённые наследства. Никто не разговаривал. Слышен был только плеск воды и чавканье грязи.

Вдруг плеск прекратился.

Ёнчжу подняла голову. 

Туман, который всё утро цеплялся за верхушки гор, внезапно опустился вниз. Он накрыл Каван плотным, осязаемым куполом за одно мгновение. Женщины вокруг неё замерли. Кто-то начал тихо молиться.

— Работайте, — каркнула надсмотрщица, старая ведьма с лицом, похожим на печёное яблоко. — Туман — это просто вода.

Но это была не вода. 

Ёнчжу почувствовала это раньше, чем увидела. Запах. Сладковатый запах лисьего мускуса, который она знала теперь лучше, чем запах собственного пота.

Из тумана вышла фигура. 

Это была женщина в дорогих, но насквозь мокрых шёлковых одеждах цвета увядшей вишни. Её лицо было скрыто под традиционной шляпой гванмо, которую носили благородные дамы. Но когда она откинула её, Ёнчжу увидела не лицо человека.

Это была Кумихо. 

Но не та, что плакала в их доме. Эта была одета в шелка. И у неё было девять хвостов, которые сейчас не стелились по земле, а были сложены за спиной, как роскошный, но смертоносный веер. Золотые глаза смотрели прямо на Ёнчжу.

— Вдова, — голос Кумихо был мелодичным, как звон нефритовых подвесок. — Ты хорошо справилась с моим даром. Дом стоит. Сын дышит.

Ёнчжу выронила пучок ростков. Грязная вода тут же поглотила их. Она низко поклонилась, коснувшись лбом холодной грязи. Спорить с девятихвостой лисой, духом-хранителем гор, было глупее, чем пытаться вычерпать море ложкой.

— Госпожа, — выдохнула Ёнчжу. — Я благодарю за милосердие.

— Милосердие? — Кумихо сделала шаг. Вода под её ногами не чавкала. Она вообще не оставляла следов. — Я не милосердна. Я справедлива. Твой муж убил моего сына. Ты вернула мне его слезу. Мы в расчёте. Но ты работаешь здесь. В грязи. На Каване.

Ёнчжу не поднимала глаз.

— Мне нужно кормить моего ребёнка, госпожа.

Кумихо рассмеялась. Смех был похож на треск льда на реке.

— Ты кормишь его страхом. Ты оставила его чужим людям, чтобы стоять здесь и кормить пиявок. Ты всё ещё человек. Такая... ограниченная.

Она подошла ближе. Туман расступался перед ней. Ёнчжу почувствовала, как тепло разливается по её заледеневшим ногам. Грязь перестала быть ледяной.

Кумихо присела на корточки — её шелка не коснулись грязи. Она протянула руку. На её ладони лежал предмет. 

Это был не корень и не камень. Это был идеально круглый, полупрозрачный шар из застывшей смолы. Внутри него, словно пойманная в янтарь, билась капля крови. Крови Чхона. Той самой, что впитала в себя слеза лисы.

— Ты носишь его имя, — сказала Кумихо. — Но ты не знаешь его сути. Твой муж не был просто гордым дураком. Он был алхимиком. Искателем. Он охотился на меня не ради защиты деревни. Он охотился ради этого. Эликсир. Капля моей крови, смешанная с кровью человека, познавшего истинное горе, может даровать жизнь после смерти. Не призрак. Не квисин. Истинное бессмертие.

Ёнчжу подняла взгляд. В её глазах не было ужаса. Только бесконечная усталость.

— Он умер, госпожа.

— Его тело — да, — кивнула Кумихо. — Но его воля осталась. Она привязана к тебе. К твоему сыну. Я чувствую его запах на вас обоих. Он не ушёл. Он просто... заперт. В этой капле.

Лисица разжала пальцы. Шар из смолы упал в грязь у ног Ёнчжу и не утонул.

— Я пришла не за сочувствием, вдова. Я пришла за долгом. Я дала тебе дом. Теперь ты дашь мне мужа.

— Он мёртв, — повторила Ёнчжу.

— Для людей — да, — улыбнулась Кумихо, обнажая клыки. — Но ты больше не просто человек, Ёнчжу. Ты та, кто выжил на моей территории. Ты та, кто командует духами, сама того не зная. 

Вода вокруг них начала медленно закручиваться. Другие работницы упали на колени, в панике молясь. Туман сгустился, скрыв их от чужих глаз.

— Достань его, — приказала Кумихо. — Достань его душу из того места, куда ты её спрятала. Я научу тебя, как смешать кровь. Ты вернёшь мне моего сына. Живого. А я... я сделаю так, что тебе больше никогда не придётся сажать рис. Ты станешь хозяйкой этого тумана.

Ёнчжу посмотрела на смоляной шар. Потом на свои руки. 

Где-то там, в деревне, Чиу доедал жидкую похлёбку, которую она купила на последние деньги. 

А здесь, в грязи Кавана, дух горы предлагал ей сделку с дьяволом. И самое страшное было не в том, что Кумихо могла её убить.

Самое страшное было в том, что Ёнчжу очень, очень хотела согласиться.