Дам, который дышит
— С возвращением, госпожа вдова, — проскрипел голос.
Староста Пэк, опираясь на палку, стоял у ворот её двора. Его лицо, похожее на сморщенный гриб, выражало смесь любопытства и плохо скрытого злорадства. Чхона не любили. Чхон был слишком гордым для крестьянина, слишком молчаливым. А Ёнчжу была его женой — такой же гордой.
— Огонь... он был странным, — голос Ёнчжу был хриплым, словно она кричала всю ночь, хотя она не помнила этого.
— Дождь всё смыл, — отрезал Пэк, подходя ближе. От него пахло дешёвым рисовым вином. — Люди говорят, духи гор не приняли твоего мужа. Говорят, он был браконьером. Убил то, что нельзя убивать.
Он смотрел не на неё, а на её шею, на воротник её мокрого ханбока.
— Где мальчик? — спросила Ёнчжу. Страх за сына вымыл остатки тумана из головы.
— Спит. Твоя соседка, госпожа Лим, присматривала. Она говорит, он всё плакал и звал лису. Странные дети.
Ёнчжу оттолкнула старосту, не сказав спасибо, и влетела в дом.
Внутри было темно и душно. Пахло полынью — госпожа Лим жгла её в углах, чтобы отогнать злых духов. Это была хорошая, правильная вдова. Она делала всё по правилам. В отличие от Ёнчжу.
— Чиу? — позвала она.
Тишина. Только мерное, тяжёлое капанье воды.
В их хижине не было протекающей крыши.
Она прошла вглубь, в главную комнату. И замерла.
Дом изменился.
Бумажные окна-оклеенные промасленной бумагой, были целы, но свет, пробивающийся сквозь них, был не серым дневным, а густо-красным, как на закате, хотя до вечера было далеко. Воздух стал плотным. С каждым вдохом казалось, что она вдыхает воду.
А на полу, на утрамбованной земле, стояла вода.
Тонкий слой, не больше пальца, но она была. Чёрная, неподвижная, отражающая красные блики. В центре комнаты, прямо над очагом, который не топили со дня смерти Чхона, вода собиралась в воронку, медленно вращаясь против часовой стрелки.
— Мама?
Голос сына донёсся из спальни. Тонкий, испуганный.
Ёнчжу бросилась туда, оскальзываясь на мокром полу.
Чиу сидел на ондоле (обогреваемом полу), обхватив колени руками. Ему было шесть. Он был копией отца — те же упрямые брови, тот же взгляд. Но сейчас его глаза были расширены от ужаса, и он смотрел не на мать, а на стену за её спиной.
— Мама, — прошептал он. — Дом пьёт.
— Что он делает? — Ёнчжу подхватила сына на руки. Он дрожал, его одежда была влажной и холодной, хотя очаг в спальне был сухим.
— Дом пьёт снаружи, — Чиу ткнул пальцем в стену. — Я видел. У него есть рот.
Ёнчжу подошла к стене. Деревянные балки, глина, бумага. Обычная стена. Она приложила ладонь к дереву.
Оно было ледяным. И под её пальцами дерево едва заметно прогибалось внутрь, словно резиновое.
Скриип.
Звук был похож на крик чайки, но глубже, влажнее. Балка над дверным проёмом изогнулась дугой, как спина кошки. Глиняная штукатурка треснула, и из щели не посыпалась пыль. Полилась вода. Густая, тёмная, пахнущая илом и железом.
— Мама, там кто-то есть, — Чиу вцепился в её шею так, что стало больно дышать. — В воде.
Ёнчжу посмотрела на пол.
Вода из спальни перетекала в главную комнату, соединяясь с той, что уже была там. И в этой воде, прямо под ногами, что-то двигалось.
Это не были рыбы. Это не были змеи.
Это были волосы. Длинные, чёрные, мокрые волосы женщины, которые тянулись вверх, к их ногам, словно водоросли, поймавшие добычу.
Из чёрной лужи медленно поднялась рука. Кожа была бледной, как у утопленника, а ногти — длинными, изогнутыми и тёмными. Рука не пыталась схватить их. Она просто висела в воздухе, с кончиков пальцев капала вода, и каждая капля, падая на пол, издавала звук удара гонга.
— Чхон? — прошептала Ёнчжу. Это было глупо. Это не мог быть Чхон.
Рука повернула ладонь вверх. На ладони лежал маленький предмет.
Красная шёлковая нить. Та самая. Узел на ней был развязан. Конец нити медленно, змееподобно, пополз по воздуху прямо к горлу Чиу.
— Не трогай его! — закричала Ёнчжу, заслоняя сына собой.
Она схватила первое, что попалось под руку — железную кочергу у холодного очага, и ударила по руке в воде.
Раздался не звон металла. Раздался влажный, чавкающий хруст, как если бы она наступила на перезрелую сливу. Рука отлетела в сторону, но вода не расплескалась. Она просто поглотила её.
И тогда весь дом издал звук.
Глубокий, утробный вдох.
Бумага на окнах вогнулась внутрь, грозя лопнуть. Дверь с грохотом захлопнулась сама по себе. Вода на полу начала быстро прибывать, поднимаясь к щиколоткам.
А потом голос, который она слышала в лесу, прошептал прямо из-под половиц, из самого нутра земли:
«Я не Чхон. Я — то, что он унёс с горы. Ты открыла дверь, вдова. Теперь мы все утонем в его крови».
Вода дошла до колен. Она была ледяной. И в этой темноте, под водой, Ёнчжу увидела десятки других рук, тянущихся вверх. Женских. Детских. Все они держали красные нити.
— Мама, мне страшно, — всхлипнул Чиу, его лицо уже было мокрым не от воды, а от слёз.
Ёнчжу прижала сына к себе, забираясь на кан. Дерево под ними заскрипело. Дом дышал. Дом был голоден.