Глава 9. Цена короны

Пол ушёл у меня из-под ног раньше, чем рука Приора успела сомкнуться на короне.

Балки над провалом лопнули разом, будто трактир все эти двести лет только и ждал повода рассыпаться, и я полетел вниз вместе с обломками стола, битой посудой и облаком угольной пыли из очага. Корона не упала мне в ладонь и не легла в руку Тихомира — она провалилась в темноту вместе со всеми нами, кувыркаясь золотой искрой среди летящих досок.

Приземлился я жёстко, на каменные плиты подземного зала, и мир на миг стал сплошным звоном в ушах. Всеслав в моей руке светился рвано, то ярче, то тусклее, будто сама лампа моргала перед тем, как погаснуть.

— Живой? — прохрипел он.

— Условно, — выдавил я, поднимаясь на локте. Рука, та, что была ранена наверху, теперь просто не слушалась — рукав набух кровью, и от одного взгляда на неё меня мутило. Но пальцы вокруг рукояти держали.

Зал изменился. Там, где раньше стоял пустой трон и вела вглубь неведомая тьма, теперь зияла дыра — гораздо больше прежней, с рваными краями, будто пол здесь всегда был тонкой коростой над настоящей раной. Из этой дыры тянуло не холодом, а пустотой — таким глубоким чёрным колодцем, что свет клинка терялся в нём, не долетая до дна.

— Вот она, — прошептал Всеслав. — Настоящая могила Ольхонии. Мы стояли двести лет над крышкой, наёмник, и всё это время не знали, что под нами.

Корона лежала на самом краю провала, покачиваясь на выступе камня, золотая и тусклая одновременно, как уголёк, который вот-вот погаснет или разгорится.

Сверху посыпались обломки — и следом, один за другим, попадали остальные: Мирра, зажимая простреленное плечо; двое чёрных, растерянные, без прежней слаженности; и, наконец, тяжело, как падает то, что давно устало держаться на ногах, — Приор Тихомир. Он поднялся первым, отряхивая пепел с рукавов так спокойно, будто вышел прогуляться, а не пролетел два этажа.

— Занятно, — сказал он, глядя на корону у края бездны. — Двести лет пряталась под троном, а вылезла сама, стоило одному наёмнику как следует хлопнуть дверью.

— Стой на месте, — сказал я, вставая между ним и короной. Ноги дрожали, рука не слушалась, но голос, к моему собственному удивлению, не дрогнул.

— Или что? — Приор шагнул ближе, и чёрные клинки за его спиной снова налились дёгтем. — Ты еле стоишь, наёмник. Отдай мне закончить то, что начал твой меч своей болтовнёй двести лет назад.

— Он не начинал, — раздался голос сзади, хриплый, тяжёлый, но твёрдый. Рогволд стоял в проломе, там, где раньше была лестница, и в руке его снова горел тускло-золотой свет — на этот раз ровно, без дрожи. — Начал я. Я решил, что можно любить своё королевство и одновременно продать его за собственную вечность. Оказалось, нельзя. Двести лет доказывал себе обратное. Не вышло.

— Брат, — предупреждающе начал Всеслав.

— Помолчи хоть раз без чужого приказа, — оборвал его Рогволд, и в этом впервые не было яда, только усталая нежность старшего к младшему. — Я не оправдываюсь. Я просто говорю правду, раз уж это семейное свойство. Приор, отпусти их. Дальше это дело моё и твоё.

Тихомир смотрел на него с прежним ровным спокойствием, и это спокойствие пугало сильнее любой ярости.

— У вас, Ольхонцев, поразительная способность разговаривать в момент, когда нужно действовать, — сказал он. — Возьмите его.

Двое чёрных бросились не на Рогволда — на меня. Один перехватил мою раненую руку так, что я закричал в голос, второй прижал к камню, вывернув ладонь ко мне лицом. Тихомир подошёл спокойно, вынул из-за пояса тонкий нож и, не меняясь в лице, полоснул меня по уже раненому предплечью, глубже прежнего.

— Кровь Ольхонии, — сказал он почти ласково, — не обязана достаться тебе целиком, наёмник. Достаточно одолжить немного.

Боль была такой, что я на миг потерял зал из виду — остался только собственный крик и золотой свет Всеслава, полыхнувший вспышкой ярости в моей ладони.

— Не тронь его! — заорал клинок, и по лезвию побежали трещины света, каких я раньше не видел. — Слышишь меня, брат?! Тихомир!

Тихомир поднял окровавленные пальцы к короне на краю провала. Я рванулся, но державшие меня руки были каменными, а собственная рука горела огнём. Капли моей крови упали на золотой обод короны — и та не засветилась под чужой рукой, не отозвалась. Она дрогнула, будто отвернулась, и с тихим, почти обиженным звоном сдвинулась дальше от края, ближе к пропасти.

— Она не признаёт тебя, — выдохнул я сквозь зубы. — Даже с моей кровью на пальцах. Она признаёт меня, не тебя.

По лицу Приора впервые за вечер прошла тень — не страх, а раздражение, как у человека, которому испортили давно спланированный фокус.

— Тогда мне не нужен фокус, — сказал он спокойно. — Мне нужен только ты.

Он шагнул ко мне, чтобы дотащить меня самого к короне, — и в этот момент Рогволд ударил.

Он не кричал, не произносил громких слов, только шёл — прямо, без уверток, как человек, который двести лет откладывал одно-единственное движение и наконец решился его сделать. Тускло-золотой свет в его руке вспыхнул мечом — настоящим, из чистого сияния, — и он вогнал этот свет в грудь ближайшего чёрного, отшвырнул второго плечом, освободил мою руку и заслонил меня собой в тот самый миг, когда клинок Тихомира метнулся мне навстречу.

Удар пришёлся Рогволду в бок.

Он не упал сразу. Постоял, покачиваясь, глядя не на Приора, а на меня — с тем же насмешливым прищуром, с каким смотрел на меня с трона в первую нашу встречу, только сейчас в этом прищуре не было издёвки.

— Вот видишь, братец, — прохрипел он, оборачиваясь к Всеславу. — Один раз за двести лет я выбрал не себя.

— Рогволд… — голос Всеслава сорвался, впервые растеряв всю свою многовековую бойкость.

— Не трать слова, — Рогволд опустился на одно колено, всё ещё держась между мной и Приором. — Ты их любишь больше, чем я когда-либо умел. Пусть достанутся тебе. — Он посмотрел на меня мутнеющими глазами. — Она была права, что не подчинилась мне. Ясна. Я приказал казнить её за то, что она лечила деревню без моего дозволения, потому что боялся, что народ станет слушать травницу больше, чем короля. Ты, — он качнул подбородком в сторону клинка, — потребовал того же самого приговора, только вслух, где все слышали. Я отказал тебе и убил тебя за это. Двести лет я говорил себе, что спас её. На самом деле я просто не хотел признавать, что был неправ вместе с тобой, а не вместо тебя.

Он закашлялся, и по губам побежала тёмная кровь.

— Найди её род, наёмник, — прошептал он мне. — Если Мирра не последняя. Скажи им… скажи, что королевский дом наконец попросил прощения. С опозданием в двести лет, но попросил.

Больше он ничего не сказал. Свет в его руке погас, и вместе с ним будто выдохнул весь подземный зал — я почувствовал, как что-то тяжёлое, державшее эти своды двести лет, наконец отпустило.

Тихомир смотрел на упавшего короля без торжества — скорее с досадой человека, у которого сорвали красивую формулировку в самый неподходящий момент. Потом перевёл взгляд на меня.

— Трогательно, — сказал он. — Но ничего не меняет. Корона всё ещё там, и ты всё ещё истекаешь кровью быстрее, чем способен сопротивляться.

Он был прав. Рука почти не слушалась, в глазах темнело, а державшие меня чёрные снова сомкнули хватку. Но Мирра, всё это время подбиравшаяся вдоль стены с перезаряженным арбалетом, выстрелила в упор — болт вошёл в плечо державшего меня чёрного, и тот, вскрикнув впервые за вечер живым человеческим голосом, разжал пальцы.

Этого мгновения хватило.

Я рванулся вперёд, не к Приору — мимо него, к короне на самом краю провала. Услышал за спиной его короткий, зло оборванный возглас, почувствовал, как чужие пальцы хватают меня за плащ, — и упал вперёд, к самому краю бездны, туда, где на выступе камня лежала Безмолвная корона Ольхонии.

— Кай! — крикнул Всеслав. — Не бери её в руки! Только не надевай!

— Не собираюсь, — прохрипел я.

Я схватил её здоровой рукой — золото обожгло ладонь, будто в неё влили не металл, а сжатую тишину целого королевства, — и, не давая себе времени подумать, размахнулся и швырнул корону в черноту провала.

Она не упала камнем. Она летела медленно, кувыркаясь, роняя золотые искры, которые гасли одна за другой, — и в этой тишине, в которую она канула, я вдруг отчётливо услышал собственное дыхание, потрескивание единственного уцелевшего факела, шёпот Мирры за спиной. Звук вернулся в мир, будто кто-то снял с него тяжёлую войлочную крышку.

Приор Тихомир бросился следом — не за мной, за короной, перегнувшись через край так далеко, что я на миг подумал: он прыгнет сам. Он и прыгнул — вернее, оступился, ловя пальцами уже неуловимый золотой отблеск, и черная бездна взяла его так же беззвучно, как двести лет назад взяла целое королевство. Никто не бросился его спасать. Никто, кажется, даже не подумал об этом.

Чёрные клинки у оставшихся людей Тихомира разом померкли, будто фитиль каждого одновременно задули. Один из них, тот, что кричал живым голосом от боли, опустился на камень и заплакал — тихо, некрасиво, как плачет человек, который вдруг понял, что все двести лет верил не в то.

Всеслав в моей руке вспыхнул в последний раз — ярко, ровно, тем самым золотым светом, каким горел в тот первый вечер в «Хромом грифоне», — а потом начал гаснуть. Не резко. Медленно, как гаснет угли в очаге, когда огонь уже сделал всё, для чего был зажжён.

— Всеслав, — позвал я, и голос мой сорвался. — Ты как?

— Тише становится, — отозвался он, и впервые за полгода в его голосе не было ни капли бахвальства — только усталое, тёплое удивление. — Знаешь, а я ведь ждал этого двести лет. Только не думал, что будет так… обидно. Оказывается, я привык к собственному голосу больше, чем думал.

Я опустился на колени рядом с телом Рогволда — не мог заставить себя просто уйти, оставив его лежать на голом камне того зала, который он двести лет сторожил в одиночестве, — и не сразу заметил, что Мирра стоит рядом, тоже глядя на брата человека, которого её прадед когда-то предал.

— Он назвал имя, — тихо сказала она. — Ясна. Это имя моего рода, наёмник. Мы всегда знали, что прабабка нашей линии погибла из-за короны. Не знали — из-за какой именно правды.

Я поднял голову. Свет Всеслава мерцал теперь совсем слабо, едва различимо, как последний уголёк перед рассветом.

— Значит, — сказал я, — ты тоже из крови, за которую всё это затевалось.

— Своей, отдельной, — Мирра покачала головой. — Не королевской. Той, что королей лечит и хоронит, а не носит корону. — Она посмотрела на меня внимательнее. — Тебе нужна перевязка, пока ты не истёк тут кровью в компании двух мертвецов и одного засыпающего меча.

— Не засыпающего, — тихо поправил Всеслав. — Просто наконец не обязанного кричать, чтобы его услышали.

Больше он ничего не сказал. Не потому, что не хотел, — просто, кажется, впервые за наше с ним знакомство ему нечего было добавить.