Глава 6. Дверь настежь

Грохот прокатился по трактиру, казалось, сами стены вздрогнули. Я успел заметить, как Рогволд дёрнулся — рука, в которой горел золотой свет, сжалась в кулак, и свечение погасло. Всеслав наконец заговорил, и голос его прозвучал не язвительно, а почти облегчённо:

— Ну вот, — выдохнул он. — А я уж думал, мы тут одни до скончания веков будем выяснять, кто из нас лжец.

По лестнице застучали шаги. Тяжёлые, неровные, словно человек спускался в спешке и то и дело задевал перила. Я невольно отступил, прижимаясь спиной к шершавой стене подвала, а Рогволд повернулся к лестнице. Лицо его, ещё мгновение назад такое уверенное и насмешливое, вдруг сделалось жёстким.

— Всеслав, — процедил он сквозь зубы, — что ты натворил?

— Я? — возмутился клинок. — Дорогой братец, я всё это время лежал в ладони у наёмника и молчал, как рыба об лёд. Клянусь своей... хм... рукоятью.

— Тогда кто?..

На нижней ступени показался человек. Я узнал его не сразу — в полумраке подвала, при свете единственной оставшейся свечи, лицо его казалось чужим, искажённым страхом. Это был трактирщик. Тот самый толстяк, что встретил меня на пороге с кружкой пенного и заговорщицким шёпотом о «тихих людях в сером». Сейчас он не походил на дружелюбного хозяина заведения. Он походил на человека, который бежал от чего-то очень долго и очень быстро.

— Уходите, — выдохнул он, не глядя ни на меня, ни на Рогволда, а куда-то в сторону, на потемневшие от копоти стены. — Они уже здесь. Я видел с чердака. Окружили трактир.

— Кто? — спросил я, хотя в глубине души уже знал ответ.

— Серые. — Трактирщик перевёл наконец взгляд, и в глазах его стоял тот же тусклый, выжженный свет, что я видел в глазах людей с вырезанными языками. — Только не те, что приходили раньше. Эти другие. Их много. Очень много. И у каждого в руке — меч, который светится, как твой, — он кивнул на Всеслава, — только свет у них не золотой. Чёрный. Чёрный, как смоль.

Рогволд выругался. Впервые за всё время я слышал, как этот невозмутимый, вечно усмехающийся человек теряет самообладание.

— Они прорвались сквозь Завесу, — сказал он, и в голосе его не было ни капли прежней уверенности. — Они знают, где корона. Они всегда знали. Вопрос был только в том, сколько у нас времени.

Всеслав вдруг рассмеялся. Коротко, зло, без тени веселья.

— Времени, братец, у нас теперь ровно столько, сколько нужно, чтобы подняться по этой лестнице. И то, если повезёт.

— Тогда веди, — ответил я и сам удивился собственному голосу. Твёрдому. Спокойному. — Ты столько болтал про то, что знаешь все ходы в этом трактире. Сейчас самое время доказать.

Всеслав на мгновение замолчал. А потом, к моему удивлению, в его голосе прозвучала усмешка — но не прежняя, издевательская, а почти тёплая.

— О, наёмник, — сказал он. — А ведь я начинаю тебя уважать. Пойдём. Но сначала — ты.

Он обращался к Рогволду. Тот стоял неподвижно, глядя на клинок с выражением, в котором смешались боль и злость.

— Ты выберешь меня, — продолжил Всеслав. — Прямо сейчас. Или останешься здесь и объяснишь серым, куда делась корона, которую ты обещал им отдать в обмен на собственную жизнь.

Рогволд вздрогнул. Впервые за всё время лицо его дрогнуло по-настоящему, словно Всеслав ударил его в самое больное место.

— Откуда ты... — начал он.

— Я — душа последнего короля, — оборвал его Всеслав. — Я помню каждое слово, сказанное в этом подвале. В том числе и те, что ты произносил, когда думал, что я сплю. Ты обещал им корону. Ты хотел отдать её в обмен на... что? На жизнь? На то, чтобы тебя простили?

Рогволд молчал. Руки его висели вдоль тела, и только пальцы сжимались и разжимались, сжимались и разжимались.

— Я не выбирал тебя, — сказал он наконец. Голос его звучал глухо, словно он говорил сам с собой. — Я выбрал себя. Я всегда выбираю себя. Ты сам это сказал в первый же день, когда я вытащил тебя из чрева мёртвого дерева.

— Значит, ты останешься здесь, — подытожил Всеслав. — И будешь объясняться с теми, кто пришёл за короной, которая у тебя есть, но которую ты не сможешь им отдать. Потому что корона здесь, за троном, в стене. И ты прекрасно знаешь, что она не признает хозяина, измаранного предательством.

Рогволд поднял голову. В глазах его мелькнуло что-то — я не разобрал, что именно. То ли ненависть, то ли страх, то ли... облегчение?

— Иди, — сказал он тихо. — Иди, брат. Забери своего наёмника и иди. Но запомни: когда они дойдут до тебя — а они дойдут, — я буду смеяться последним. Потому что ты всегда был слабым звеном. Ты всегда верил в людях в лучшее. И эта вера тебя и погубит.

Всеслав не ответил. Просто лежал в моей ладони, тёплый, как живой, и я почувствовал, как от клинка разливается по пальцам золотистое тепло.

— Поднимайся, наёмник, — сказал он. — И держись за мной. Трактир я знаю лучше любого из них. Но то, что нас ждёт наверху... — он на мгновение умолк, и в голосе его впервые прозвучала тень тревоги, — ...то, что нас ждёт наверху, мне ещё ни разу не приходилось видеть. Даже мне.

Я сделал первый шаг к лестнице. За спиной стоял Рогволд — неподвижный, молчаливый, с погасшим золотым светом в ладонях. А надо мной, сквозь щели в досках потолка, пробивался чёрный, липкий, как дёготь, свет — тот самый, о котором говорил трактирщик. И где-то наверху, совсем близко, скрипнули половицы под множеством одинаковых, мерных шагов.

Я сжал рукоять Всеслава. И поднялся навстречу.