Глава 4. Подземный трон

Дверь корчмы распахнулась внутрь, и вместе с холодным болотным сквозняком в комнату хлынули серые балахоны — молча, как и полагается Ордену Молчания, зато с факелами, которые трещали за всех разом.

— Совет номер два, — быстро сказал Всеслав, и золотое сияние на клинке снова вспыхнуло, слабое, будто через силу. — Люк. Сейчас. Разговоры — потом, если доживём до «потом».

Я не спорил. Прыгнул к раскрытому сундуку, и в тот же миг что-то тёмное свистнуло у виска — метательный нож, брошенный почти без замаха. Мирра. Она целилась не в меня — мимо, в притолоку над моей головой, — и я понял это на долю мгновения позже, чем следовало бы понимать такие вещи.

— Предупредительный, — процедила она, и в голосе не осталось прежней теплоты корчмарки. — Второго не будет, наёмник. Отдай клинок и уходи через дверь. Живым.

— А через люк, значит, живым не уйду?

— Через люк ты не уйдёшь вообще, — сказала она. — Внизу нижние стражи Ольхонии. Они не отличают короля от вора, они рвут на части всех, кто не несёт кровавую печать доступа. Сдохнешь на первых же ступенях, а клинок мы всё равно заберём, просто из-под трупа.

— Совет номер три, — беззаботно встрял Всеслав, — не верить тому, кто держит нож у твоего лица. Вообще никогда. Даже если она варит отличный отвар.

Серые двинулись на нас ровным полукругом, и в этой ровности было куда страшнее, чем в любом крике. Я схватил горящее полено из очага и швырнул под ноги переднему — тот отшатнулся, балахон занялся, и полукруг на миг сломался. Второй прыгнул сбоку, метя ножом в бедро; я подставил Всеслава плашмя, отбил удар и тут же впечатал локоть в чужую скулу — без изящества, зато честно.

— Слева! — заорал меч. — Нет, моё лево! Твоё право!

— Ты вообще как определяешь, где у тебя лево?!

— По навершию! Оно у меня одно, и оно всегда смотрит на север!

Разговаривать было некогда — я опрокинул стол на третьего, поднырнул под факел четвёртого и наконец добрался до сундука. Крышка была откинута, а под ней, в полу, темнел прямоугольный люк с ржавым кольцом. Я рванул кольцо и почувствовал, как снизу пахнуло не сыростью, а холодом иного рода — сухим, старым, будто открыл дверь в погреб, где время остановилось два века назад.

— Кай! — крикнула Мирра, и в её голосе, впервые за вечер, была не угроза, а что-то похожее на отчаяние. — Не смей. Ты не представляешь, что там. Никто из живых туда не спускался.

— Значит, буду первым, — сказал я и прыгнул.

Падение оказалось короче, чем я готовился, — ноги ударились о каменные ступени, и я покатился по ним спиной вперёд, гремя всем, что было при мне железного, пока не остановился на ровной площадке. Наверху, в квадрате тускнеющего света, метнулась тень — Мирра, склонившаяся над люком.

— Простите меня, — сказала она тихо, и я не сразу понял, кому это адресовано — мне или мечу. — Обоим.

И крышка сундука с грохотом захлопнулась над нами, отрезая свет, крики Ордена и весь тот мир, в котором я двадцать восемь лет как-то умудрялся оставаться живым без всяких корон.

Тьма стояла плотная, хоть режь ножом. Я нашарил на поясе кресало, но Всеслав меня опередил — золотое сияние на клинке разгорелось ровным, тёплым светом, будто клинок наконец решил, что скрываться больше не от кого.

— Она заперла нас, — сказал я, отряхивая плащ. — Специально. Отрезала путь назад, чтобы Орден не полез следом.

— Или отрезала путь назад, чтобы Орден не полез следом за ней, — задумчиво отозвался меч. — Мирра непростая женщина, наёмник. Шесть поколений — это не должность, это судьба, которую не выбирают. Может, ей нужно было, чтобы у нас был шанс. А может — чтобы мы сдохли тут, а не наверху у неё на глазах. Не спрашивай меня, я двести лет учил людей, а не понимал их.

Я огляделся при свете клинка. Мы стояли на верхней площадке узкой лестницы, вырубленной прямо в чёрном камне, — ступени уходили вниз ровным винтом, теряясь в темноте, и на стенах через равные промежутки виднелись барельефы: короны, скрещённые мечи, лица, стёртые временем почти до гладкости.

— Совет номер четыре, — сказал Всеслав уже тише, без обычного ёрничества. — Спускаясь по этой лестнице, помни: я был плохим королём. Я не хочу, чтобы ты повторил мои ошибки, думая, что раз кровь та же, то и путь один.

— Ты о крови, которую упомянул наверху, — я начал спускаться, держа руку на рукояти. — Про перстень Мирры. Про то, что нужно, чтобы надеть корону.

— Да, — вздохнул меч. — Слушай, пока я снова не начал трепаться о пустяках, потому что мне страшно сказать это прямо. Кровь Ольхонии не оборвалась со мной. У меня была дочь. Отправлена подальше от трона в ночь, когда земля разверзлась, — к людям, к обычной деревенской семье, под чужим именем, чтобы никто не нашёл. Двести лет — это много поколений, наёмник. Достаточно, чтобы фамилия стёрлась, чтобы линия растворилась в дюжине деревень, чтобы однажды в какой-то богом забытой пограничной глуши родился мальчишка, которого бросили в приюте без роду и племени, а он вырос и стал наёмником, который случайно купил меч на рынке за шесть медяков.

Я остановился на середине лестницы. Внизу, в темноте, что-то отозвалось на его слова — тонкий гул, будто камень узнал имя.

— Случайно, — повторил я. — Ты серьёзно хочешь, чтобы я поверил, что это случайность?

— Абсолютно случайно, — с достоинством подтвердил Всеслав. — Я двести лет валялся на разных прилавках и ни разу не пытался тебя найти, потому что я, к слову, не умею искать, я умею только болтать. Но если тебе так больше нравится думать, что нас свела высшая сила и трагическая судьба, — пожалуйста, я не против красивой версии. Красивая версия делает меня менее виноватым в том, что я, по сути, всучил сироте фамильное проклятье вместо цены за похлёбку.

Я не нашёлся, что ответить. Двадцать восемь лет я считал себя человеком без прошлого — просто найдёнышем, которого приютский двор выпустил во взрослую жизнь с именем и без единой родни. А теперь болтливый кусок железа рассказывал мне, что прошлое всё это время было под землёй, ждало, вырезанное в камне.

Лестница закончилась массивной дверью — цельная плита чёрного камня, без петель и ручек, с выбитым посередине гербом: три короны над разомкнутым кольцом. Я поднял руку, не зная, чего ожидать, и коснулся холодного камня ладонью.

Герб вспыхнул тускло-золотым, тем же светом, что горел на клинке Всеслава. По плите пробежала дрожь, будто камень сделал вдох после двухсотлетнего сна, и дверь беззвучно, без скрипа, начала расходиться на две половины.

— Ну, — прошептал Всеслав, и голос его впервые за вечер звучал совсем не насмешливо, — здравствуй, Ольхония.

За дверью открылся зал — огромный, уходящий сводом в темноту, которую даже сияние клинка не могло прогнать целиком. Колонны, обвитые каменным плющом, статуи вдоль стен — короли и королевы в полный рост, застывшие в мраморе с той же неестественной прямизной, с какой стоят люди, привыкшие, чтобы на них смотрели. Пыль лежала на всём слоем в два века, и в этой пыли отпечатался только один свежий след — цепочка узких шагов, ведущих от порога прямо к возвышению в центре зала.

Я обернулся на Всеслава.

— Ты говорил, сюда двести лет никто живой не спускался.

— Говорил, — севшим голосом подтвердил меч. — Потому что был уверен в этом. Кай. Подними взгляд.

На возвышении, там, где раньше должен был стоять пустой трон Ольхонии, кто-то сидел. Фигура была укутана в такой же серый балахон, что и монахи наверху, но капюшон был откинут, и в неверном золотом свете я разглядел лицо — спокойное, чуть насмешливое, слишком живое для места, где всё остальное превратилось в пыль.

— Заждались тебя, ваше величество, — сказал незнакомец, и голос его прокатился по залу мягким, почти дружелюбным эхом. — Мирра прислала весточку раньше, чем захлопнула люк. Толковая девочка, всегда была толковой. Присаживайся, Кай. Нам многое нужно обсудить — например, почему корону твоего рода последние двести лет ношу я.