Глава 5.
Маленькая я бережно поставила куклу на место, туда, где она стояла тридцать лет назад.
— Вот и правильно, — поддержала я девочку. — И даже не думай бояться. Мама… Твоя мама самая добрая на свете и никогда не будет ругаться из-за такой мелочи. Она ведь вообще никогда не ругается.
Я осторожно присела рядом с Маришкой и Бог знает зачем произнесла:
— А что бы ты сделала, если бы узнала, что я, например, из будущего? — спросила я и хитро прищурилась, так, чтобы девчушка подумала, что я не всерьез.
Малышка задумалась, почесала нос, а потом неожиданно ответила:
— Ты правда из будущего! Поэтому у тебя такие странные сапоги и игрушка в кармане! — она радостно открыла рот и подскочила со стула. — Ма-а-а-м!
Я не ожидала такой реакции, но попыталась остановить маленькую себя. Никак не осознаю, что это на самом деле… Хотя, кто в здравом уме поверит в эти фантастические слова? Вчера и я бы не поверила.
— Маришка, стой, подожди, — постаралась улыбнуться и поймала ее тоненькую ручку. — Ну какое будущее? Ты что? Ты же отличница, а веришь в такие сказки.
Маришка прищурилась точь-в-точь как я, что естественно — это же я — и сказала:
— А откуда тогда ты знаешь, что я отличница? А?
Я слегка замялась, но снова пошла по пути импровизации:
— Нуу… Это видно, что такая умная и интересная девочка не может быть не отличницей. Да и Ваня много про тебя рассказывал.
Пришлось опять приплести ничего не подозревающего дядю Ваню. Надо же было как-то выкручиваться.
Вроде сработало, потому что девчушка присела и посмотрела на меня. Серьезно, совсем не по-детски. Неужели у меня был такой взрослый взгляд?
— А ты останешься?
Эти слова заставили меня нервно закашлять. Я не знала, что ответить. Чтобы не сойти с ума, если я все это время все еще была в своем уме, я решила постараться отогнать мысли, что говорю сама с собой и быть меня здесь не должно. Но я здесь, значит, так нужно. Для чего? Не просто же так я попала сюда. Постараюсь воспринимать себя маленькую просто как ребенка. Обычного, любопытного, светлого ребенка, который хочет знать все и сразу. Может быть, если я попытаюсь понять, взглянуть на себя со стороны, то сумею увидеть то, чего не могла видеть раньше?
Я почувствовала, как начала болеть голова. Нервы, эмоции, непонимание ситуации, попытки воспринять ее слишком загрузили меня. К такому невозможно привыкнуть. Но одно я понимала: остаться я здесь не смогу, в любом случае меня вернут к себе. И эта мысль очень больно отозвалась в моей душе. Я поняла, что не хочу возвращаться. Я хочу остаться здесь, дома. Мне не нужна моя жизнь там. Все, что мне дорого, вот оно, здесь.
— Вадик… — чуть слышно прошептала, но Маришка услышала.
В глазах ее мелькнул хитрый, по-детски коварный огонек, и она спросила почему-то шепотом:
— Это твой жених?
Как в детстве все просто: если мальчик и девочка друг другу нравятся, то все — тили-тили тесто. А сейчас я не знала, что ответить, и подтвердила, напрочь забыв про свою легенду:
— Да. Наверное, жених.
— А дядя Ваня как же? — расстроенно спросила Маришка. — Вы поссорились, и ты его разлюбила?
И снова все так просто. От оправдываний меня спасла мама, вошедшая в комнату.
— Девочки, пойдемте ужинать. Маришка, заболтала ты уже нашу гостью.
— Нет, все хорошо. Она очень… хорошая девочка, — я улыбнулась, глядя на ребенка.
На кухне вкусно пахло едой. Оказывается, я проголодалась, но в потрясении забыла, что где бы я не была, желудок будет просить еду.
Ужин проходил в странной, но теплой тишине. Я ела гречку с тушенкой, ту самую, которой так вкусно пахло, пока я стояла под окном. Каждый глоток был словно взят из музея вкусов детства. Именно так, именно эта перченость, именно эта консистенция. Мама смотрела на меня с легкой тревогой:
— Наверное, холодно ехать будет, — сказала она, подливая мне компота. — На улице примораживать начало, а у вас куртка совсем доверия не внушает.
— Все хорошо, мне тепло, — сказала я, понимая, что имею в виду совсем не физические ощущения, и мне показалось, что мама тоже это поняла. — А у вас…всего хватает? В смысле, сейчас многим тяжело живется, сложные времена.
Она чуть улыбнулась и села рядом.
— Да, мы не жалуемся. Не голодаем, хоть иногда и бывает на завтрак только чай с вареньем, а на ужин консервы да семечки.
Я замерла с ложкой в воздухе. Ведь, действительно, так и бывало. Но все было настолько мирно, естественно, никто не жаловался, ничего не требовал. Сейчас я могу себе позволить что угодно в любое время дня и ночи. Приготовить самой или сделать доставку, сходить в простое кафе или дорогой ресторан. Но в этом изобилии холод и пустота, которую, видимо, я сама себе создала.
— … Я Сереже говорю — да похожу я в старом пальто, — мама продолжала говорить, пока я провалилась в раздумья. — А он все свое: «Вера, да я тебе дубленку сошью, лучше будет». Он шить-то умеет, конечно, да получше любой женщины, — мама тепло улыбалась. — Только где он ее сошьет, спрашивается? В гараже своем?
Не передать никакими словами, как больно. Больно физически и душевно смотреть, осознавать то, что я и так всегда знала: до какой степени родители любили друг друга. И от этого еще страшнее знать, что через несколько дней отца не станет.
— Да ничего, справимся, — мама быстро, слишком быстро улыбнулась.
Я поняла — это ее привычная, защитная мантра: справимся, все нормально, ничего страшного.
Мама тут же перевела тему:
— Марин, доедай, а то холодное уже. И ты тоже, — она повернулась ко мне маленькой.
В этот момент в дверь постучали. Громкое, властное постукивание костяшками пальцев.
— Ой, господи, что ж так греметь. Соседка, наверное, — вздохнула мама, вставая. — Прости, Марина, я сейчас.
Дверь открылась, и в дом вкатилась, словно шар, грузная женщина в клетчатом пальто и с авоськой в руке. Ее глаза мгновенно вычислили меня за столом.
— Вера! А у тебя гостья! — сказала она заискивающим и неприятным тоном. — Я не помешала?
— Да нет, заходи, Надя, — голос мамы стал вынужденно вежливым. — Это родственница, приехала ненадолго, обстоятельства так сложились.
— А-а-а, — протянула соседка, снимая боты и оставляя их прямо в луже талого снега.
Я никогда не обращала на нее внимания в детстве. Просто тетя Надя, которая иногда давала карамельки. Сейчас же я видела все: ее быстрый, оценивающий взгляд, скользнувший по моей куртке, по посуде на столе, по лицу мамы. Хищный взгляд. Как я могла этого не замечать?
— Я тебе, Вер, гречки с макаронами принесла, — женщина поставила авоську на табурет. — Знаю, у вас опять, наверное, все на исходе. Небось, Сергей опять все в дело вложил?
Мама занервничала:.
— Надя, не надо, зачем? У нас все есть. Спасибо, конечно, но…
— Да ладно тебе, не стесняйся! — соседка говорила громко, будто выступала на сцене. — Мы же соседи, надо друг другу помогать. Вот вы живете одним днем, не думаете о завтрашнем. Сергей ваш — выдумщик, мечтатель. А жизнь-то, она суровая. Вот я своему Василию говорю: копейка рубль бережет.
Я глянула на маму. Она не смотрела в глаза соседке, ее пальцы нервно теребили край фартука. Я видела, как ей хочется осадить, возможно, даже послать подальше непрошенную гостью с ее не менее непрошенной помощью. Но нельзя. Такое воспитание: человек старше по возрасту, соседка… И мама не спорила, терпела.
От этого ком застрял у меня в горле. Это та самая сильная, мудрая мама, которая после смерти папы одна подняла меня? Та, что никогда не жаловалась? Она стояла сейчас, сгорбившись под градом этой лживо-заботливой правды, и молчала. Потому что ругаться некрасиво. Потому что конфликтовать с соседкой себе дороже. Потому что, возможно, эта гречка и правда была нужна.
— Какая неприкрытая забота! — я с удивлением поняла, что это мой голос. — Спасибо за гречку. Это очень по-соседски. Но, кажется, ма… Вера сказала, что у них все есть. Вы знаете, что помогать людям нужно тогда, когда они об этом просят?
В комнате повисла тишина. Мама смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Соседка медленно повернула ко мне голову, словно впервые увидела.
— Молодая еще, чтобы так рассуждать, — процедила она, но сладость в голосе исчезла, осталась одна кислота.
— Возраст тут ни при чем, — сказала я.
Внутри все задрожало, но не от страха, а от злости, несправедливости, от обиды за родителей. Но назад пути не было. Я видела, как маме тяжело. Видела впервые и не смогла промолчать.
— А еще знаете, что по-взрослому? — продолжила я. — Уважение к чужому выбору — вот это по-взрослому. Вас никто не просит помогать, но, видимо, это сложно для вашего ограниченного понимания. Каждый живет так, как считает нужным, правильным. Правильным именно для него. И правильность эта у каждого своя! У жизни, к сожалению, нет инструкции.
— Марина… — тихо прошептала мама.
В ее шепоте был и испуг, и благодарность, и просьба остановиться. Соседка фыркнула, натянула пальто.
— Ну, раз у тебя тут защитница появилась… Ладно, Вер, как знаешь. Гречку на полку поставь, — бросив на меня последний колючий взгляд, женщина вышла, громко хлопнув дверью.
Тишина после ее ухода была оглушительной. Мама медленно опустилась на стул и произнесла:
— Зачем ты…
Видно было, что ситуация расстроила ее, но по сдерживаемой легкой улыбке я поняла, что озвучила именно то, что она и хотела высказать соседке. Ведь слова эти — ее. Им она сама научит меня потом, через много лет.
— Она же потом по всей улице расскажет, что я тебя натравила…
— Пусть всем рассказывает. И Василию своему умному, который рубль бережет, — я села напротив, чувствуя, как дрожат мои руки. — Она же… Она всегда так? Такая… «заботливая»?
Мама вздохнула, устало потерла виски.
— Она не злая. Просто жизнь у нее такая, серая. И нас ей не понять. Мы с Сережей… мы может, и одним днем живем, зато вместе. И мечтаем вместе. Ей от этого больно, вот она и кусается.
Я смотрела на маму и впервые видела не просто родителя, а женщину. Молодую, уставшую, гордую, вынужденную принимать подачки и выслушивать упреки, но ни на секунду не усомнившуюся в своем выборе. «Какой ценой?» — снова пронеслось в голове. Дубленка из гаража. Вечные командировки отца. Гречка от соседки. Идеальные в моей памяти отношения родителей оплачивались вот этим: унизительными минутами, страхами за будущее своей семьи, тихим стоянием вдвоем среди болота вечного дефицита.
Почему я никогда этого не видела? Потому что они берегли меня от этого. Потому что их любовь была крепостью.
Вдруг меня резко осенило. А почему в будущем мы с Надеждой Михайловной не общались? Мама никогда о ней не вспоминала. В то время, пока мы еще жили здесь, я совсем не помню, чтобы она приходила. Неужели этот вечер, эта ссора… мое вмешательство… Нет. Не может быть. Это случайность. Временных петель не бывает. Я просто не знала, не помнила. Изо всех сил постаралась отмахнуться от этой мысли. Слишком страшно было в это поверить.
— Вера, — очень странно было так обращаться к маме. — Все будет хорошо. Вы — молодцы.
Она посмотрела на меня, в ее глазах стояли слезы, но она улыбнулась:
— Спасибо, Марина. Странно, но я тебя, действительно, как родную воспринимаю.
Я не смогла ничего ответить. Ком в горле не позволял.
Мы помыли посуду почти молча. Маришка, сонная, уже клевала носом за столом, но уходить упорно не хотела. Позже мама уложила ее в постель: мою старую, узкую кровать с одеялом в звездочку. Я зашла пожелать спокойной ночи, и девочка прошептала:
— Ты завтра не уедешь?
Не зная, что ответить, я просто погладила ее по волосам и улыбнулась:
— Очень надеюсь, что нет.
Я вышла на кухню. Мама сидела у окна, смотрела в темный двор.
— Сережа скоро должен быть, — сказала она тихо. — Уже ночь.
И в этот момент, как по волшебному сигналу, во дворе зажглись фары. Заурчал, с трудом продираясь сквозь сугроб, знакомый, допотопный звук мотора.
Мама тут же изменилась в лице:
— О, вот и приехал!
Сердце у меня почти остановилось, а потом забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Я выглянула в окно, ощущая, как в ушах усиливается гул.
Из старенького УАЗика-буханки выскочил папа. Он всегда был такой: быстрый, шумный, ходил почти бегом, никогда не видела его степенно расхаживающим.
Шаги и топот на крыльце, скрип двери. Холодный воздух ворвался в прихожую, и я услышала отцовский голос. Настоящий, живой. Не из сна и не из памяти, а из-за тонкой стены.
— Вер! Я дома! Прости, что поздно, УАЗик встал…