Глава 2.
— Я тебя слушаю, ни к чему театральные паузы. Знаешь же, как я не люблю эти словесные прелюдии, давай уже говори.
Вадим поднялся и подошел ко мне. Придвинул стул, присел напротив и взял за руку. В его темных глазах отражались мигающие лампочки гирлянды и, наверное, мое растерянное лицо, которое я изо всех сил старалась держать беспристрастным.
— На днях позвонил мой однокурсник, разговорились. Я тебе не сказал сразу, потому что даже не рассматривал этот вариант. Мне предложили сотрудничество…
— Ну так это же здорово! — выпалила я с очень явным поспешным облегчением.
Или словно пытаясь перебить Вадима, чтобы он не продолжил и не сказал то, что может меня разочаровать. За доли секунды успел промелькнуть вопрос: а с чего я вообще так беспокоюсь? Не сама ли так отчаянно выстраивала границы, чтобы не привязываться самой и не привязывать его к себе?
— В Китае, — все-таки продолжил Вадим, и сердцебиение мое предательски участилось. — На год.
Еще интереснее. Час от часу не легче. Нет, я конечно, с одной стороны, рада и понимаю его, Вадиму надо двигаться дальше. Но с другой…
— На год? — сама не знаю, для чего переспросила. — И как… Совсем без командировок и отпуска домой? А как же язык? Да и вообще, это тяжело. Я же знаю, какой ты тяжелый на подъем, и как тебе сложно что-то менять.
Вадим опустил глаза, но продолжал тихо поглаживать мою руку:
— Нужно шевелиться, пока есть возможность. Хорошие перспективы, и деньги хорошие. Там наша отечественная организация, сотрудники тоже больше половины — все русские, — он поднял на меня пронзительные карие глаза и чуть грустно улыбнулся. — Но я же знаю, что ты со мной не поедешь. Поэтому и хотел посоветоваться…
— С чего ты взял, что не поеду? — я сегодня просто мастер по бесцеремонному перебиванию. — То есть, ты меня не спросил, но уже решил, что не поеду? О чем тогда ты собрался советоваться?
— Мари…
— Что «Мари»? Я думаю, я все услышала, что ты хотел сказать. Езжай, куда хочешь. Можешь прямо сейчас.
— Не надо так, ты же потом будешь жалеть об этом, — Вадим чуть крепче сжал мою ладонь.
Я держалась из последних сил, чтобы не расплакаться, сама не знаю, от чего. От обиды? Только на кого? На саму себя, наверное. Ведь знала, что рано или поздно нечто подобное случится. Не мог же молодой мужчина быть наполовину: наполовину другом, наполовину любовником. Или я настолько привыкла, что он всегда рядом, что теперь после новости про отъезд я уже чувствовала, как разрастается эта дыра. Как будто вырвали кусочек души. И сама не знаю, зачем я сказала, что поеду? Конечно, я никуда не поеду. Но возмутиться словно считала своей обязанностью. Как и то, чтобы кольнуть Вадика своими словами. Зачем?
— Вадим, уйди, пожалуйста. Пока я в гневе не наговорила то, о чем действительно буду жалеть, — я попыталась смягчиться, но отступать сейчас посчитала глупостью.
— А на что ты злишься? Я еще даже ничего толком не успел рассказать.
Вадим нервничал, я это видела и вместо того, чтобы поддержать его и спокойно поговорить, я ответила:
— Я сказала, уйди сейчас. Поговорим завтра.
Вадим сжал губы и резко встал, чуть не опрокинув стул. Направился к вешалке и, надевая куртку, сказал:
— Завтра я уже уеду. Не тяни со своим гневом.
Он хлопнул дверью. Я зажмурилась и вздрогнула от этого раздирающего грохота. Стало слишком тихо. Я не раз оставалась одна и наслаждалась одиночеством и покоем, но сейчас была холодная, гулкая тишина. С привкусом бесповоротности.
Я на автомате повернулась к столу и быстро стала доедать уже холодную яичницу. Закидывая остывшие кусочки в рот, в итоге отбросила вилку и разрыдалась. Вилка звякнула, отскочила от тарелки и отлетела на пол. Я полезла под стол за несчастным прибором, но так и осталась сидеть на полу, тихо всхлипывая. Мне нужно было на воздух. Срочно. Иначе я могла задохнуться в этих стенах.
На автомате схватила телефон, мне так захотелось позвонить маме, приехать к ней и пожаловаться на весь мир. Но следом вернула его на место. Что я скажу? «Мама, я только что выгнала мужчину, который любит меня, потому что боюсь, что наша любовь не будет похожа на твою с папой»? Она бы все поняла и сказала: «Доченька, да какая разница? Главное, чтобы тебе хорошо было». И была бы права. Но ее «хорошо» родилось в тихом доме, где пахло пирогами, а не в пустой квартире с видом на чужой праздник.
Я все-таки потянулась к телефону и открыла альбом в облаке. Прокрутила до самых старых, отсканированных фотографий. Вот он — тот самый снегопад. Я, маленькая, на отцовских плечах, мама рядом смеется. Именно тогда, в тот снег, в те дни все было еще впереди. Вся моя жизнь — впереди. А теперь она здесь, и все, что осталось — это смотреть на светящийся экран и чувствовать, как по щеке ползет предательская слеза.
Я стерла ее и закрыла альбом. Этого прошлого мне было мало. Мне хотелось его на вкус, на запах. На ощупь. Даже если это больно. Хотелось, чтобы как в детстве, я легла головой маме на колени, а она погладила мои волосы и сказала, что ничего не стоит моих слез. И ведь тогда я ей верила. Почему сейчас эти слезы меня душат, и нет чувства, что они не стоят того? Как хорошо было раньше, там… Все просто, счастливо. С мамой и папой. Быть взрослой — отвратительно. Мой внутренний ребенок так и не смирился с этой участью.
Вытирая слезы, я зачем-то надела свой новый длинный ярко-желтый безразмерный пуховик. Он не новый, купила я его еще пару лет назад, сама не зная зачем. И так ни разу и не надела. Сейчас он практически звал меня, словно говоря, что его время пришло, пора и честь знать.
Я вышла из подъезда, и декабрь швырнул мне в лицо колючим снегом. Посильнее застегнула молнию, натянула капюшон и направилась к машине. Нет, куда в такую погоду? Не хватало застрять. Рациональность и здравый смысл еще не совсем смыло моими слезами и безысходностью.
Я шла, не разбирая дороги и совсем не глядя, куда вообще иду. Мысли атаковали, сами с собой переругиваясь в голове, а я только и успевала шмыгать носом, спотыкаться и тонуть в сугробах. Такой снег я видела лишь раз в своей жизни, в тот январь, когда не стало папы.
Очнулась, когда поняла, что идти стало легче. Я вышла в парк на расчищенную дорожку.
— Он же так далеко от моего дома, неужели я столько времени уже брожу? — прошептала еле слышно и оглянулась на мутную заснеженную дорогу позади.
Но зато пока шла, немного успокоилась. Решила, что сейчас еще чуточку посижу на лавке, подышу свежим воздухом.
— Потом приду домой, и надо будет позвонить Вадику. Негоже расставаться на такой ноте.
Расставаться… Сердце кольнуло от этого осознания. Я совсем не готова. Но расстояние, как ни крути, убивает иногда даже самые крепкие отношения. А уж наши и подавно. Да, мы несколько лет вместе, и в нашем окружении все нас давно считают одной из самых крепких пар. Конечно, секрет этой крепости в том, что мы не живем вместе, не строим друг на друга грандиозных планов. Только все это время мы рядом, неподалеку, в одном городе. Только слово скажи — и любой из нас примчится по первому зову. Странная любовь. А кто сказал, что у любви есть правила? Но ведь сколько всего может произойти за год? Хоть время и летит быстро, но если подумать, жизнь может перевернуться за секунду, как вот сегодня. А тут год. Как раньше уже точно не будет.
— Что ж так больно… — рвано вдохнула сквозь противный горячий ком в горле.
Воздуха почти не хватало. Я вытащила руки из карманов и прижала их к груди.
— Тебе плохо, дочка? — неожиданно послышался голос совсем рядом, и я резко обернулась.
Дворник чистил дорожки, и я его, видимо, не заметила за своими горькими бесполезными размышлениями.
— Очень плохо.
Не знаю, почему вдруг это сказала совершенно незнакомому человеку. Особой общительностью я никогда не отличалась, а тут вдруг… Сама себе удивилась.
— Скорую давай вызову? — забеспокоился высокий седовласый мужчина, и мне показалось, что он потянулся в карман за телефоном.
Я непроизвольно засмотрелась на него и подумала, что, возможно, сейчас бы так выглядел мой папа. И снова меня накрыло. Слезы сами потекли, нижняя губа непроизвольно сжалась в обиженную.
— Нет, не надо, — помотала головой. — Скорая тут не поможет.
Дедушка поставил лопату к фонарному столбу и тихо присел рядом:
— Понимаю тебя, красавица. Душу, ее ведь ни один врач не вылечит, кроме тебя самой, — он хитро, но по-доброму улыбнулся.
— Я себя только окончательно закопать могу, но точно не вылечу, — опустила голову, быстро вытирая очередную слезу. — И людей рядом заставляю страдать.
— Страдают они не от тебя, а от своего выбора, — поправил он мягко. — Вот дерево страдает? Нет. Оно просто стоит. А человек рядом может любоваться им, а может — сломать. Вина дерева в этом есть?
— Я не дерево, — усмехнулась я, и голос дрогнул.
— Правильно. Ты — человек. А человеку дан выбор: стать крепким дубом, который ветра не сломят, или хрупкой елочкой, которую каждый может сорвать под Новый год, полюбоваться и выбросить. Ты себя какой видишь?
Вопрос повис в морозном воздухе. Я смотрела на его морщинистое лицо, на спокойные глаза, и внезапно поняла, что говорю не с чудаком-дворником, а с кем-то вроде… старого, очень уставшего мудреца, которому поручили дежурство в предновогоднем парке.
— Я не знаю. Мне кажется, я уже сломана. Хотя и ощущаю себя огромным несгибаемым дубом.
— Сломанное не плачет о тепле, дочка. Оно просто дышит. А ты плачешь, значит, живая. А все живое всегда можно вырастить заново. Даже из самого маленького ростка. Мы сами лекари душ своих. Вот, — он снова полез в карман, достал пакетик и протянул мне конфету. — Угощайся. Мои любимые.
Я недоверчиво взяла ее из сухих морщинистых пальцев. Дворник кивнул и произнес:
— А люди сами по себе страдают. От своих действий, выбора. Ты никого не можешь заставить печалиться, переживать иль любить. Не зря же умные люди через века пронесли поговорку: «Каждый сам кузнец своего счастья». И несчастья тоже.
Дедушку этого я видела впервые, а, может быть, и вообще больше не увижу никогда. Поэтому вздохнула и задала вопрос, совсем не требуя на него ответа:
— Почему все так сложно? Вот вроде все хорошо, у меня все есть. Мне даже многие завидуют. Но почему внутри как будто сквозняк гуляет. Нет тепла. Где то тепло? Почему оно растворяется во времени? — я крутила конфету в руке. — Хочу как в детстве. Там было все просто, по-настоящему.
— А какой ценой? — прищурился дворник.
Я не очень поняла, о чем он:
— В каком смысле? Что вы имеете в виду?
Дед взглядом указал на конфету:
— Ты ешь. Сладкое нервы успокаивает.
Я улыбнулась и ответила:
— Помню, раньше мне говорили ничего от чужих не брать.
— Так то раньше, — улыбнулся дед. — Растает сейчас, закрутила ее уже ты. А добро пропадет. Жалко.
В следующую секунду произошло то, что я не могла объяснить. Руки не слушались, словно стали жить своей жизнью. Я неуверенно развернула фантик и закинула шоколадную конфету целиком в рот.
— Спасибо. Очень вкусная, действительно, — сказала я, — Как в дет…
Я не договорила. Закашлялась и на долю секунды подумала, что подавилась. Но дышать могла свободно, и тут же меня сковал страх осознания. Голова загудела, и без того бешеный хоровод снежинок закружился еще быстрее. Я ухватилась за руку дворника и пыталась сфокусироваться на его лице. Он улыбался.
— Ч-что происходит?.. — проговорила я еле слышно, и мир перед глазами окончательно поплыл. — Вы меня отравили?
Последнее, что я услышала перед тем, как отключиться, были слова дворника:
— Тебе пора…