Глава 3.
Мысли кружились как в калейдоскопе, шум в голове и ушах усилился. А потом резко все стихло. Глаза никак не открывались, но я чувствовала холод. Слышала отдаленные голоса, шум редких машин. С трудом я заставила себя проснуться, и глубоко вдохнула, будто вынырнула. Вихрем пронеслись в голове последние события.
— Я живая… — проговорила шепотом.
Только почему я все еще на лавочке? И где этот странный дворник? Кажется, что мы разговаривали с ним очень давно.
Я достала телефон из кармана. 17:47.
— Да ладно… Часовой пояс что ли опять сбился?
Из дома я ушла гораздо позже и потом сколько времени бродила по сугробам. Еще и уснула, кто бы видел. Все-таки нервы сдали, уже на ходу засыпаю.
Я посильнее закуталась в пуховик и поежилась. Снег почти прекратился, и стало заметно холоднее. Или это после сна так казалось. Боже, я ведь могла и не проснуться.
— Надо срочно позвонить Вадику. Он парень гордый, еще возьмет и уедет не попрощавшись, — прошептала я, зная, что он, конечно же, так не сделает.
Но, видимо, признаться, что мне страшно его потерять, пока не могла даже себе.
Я снова достала телефон и набрала знакомый номер. Тишина в трубке. Неужели отключил? Я посмотрела на экран.
— Нет связи? С чего вдруг эти пляски? — возмутилась и подняла телефон над головой в надежде поймать сигнал. — Нет сети. Ладно, пойду доберусь до дома, отогреюсь и буду дальше думать.
Я направилась к выходу из парка и только сейчас обратила внимание, что он не тот. Нет, то есть парк тот же самый, но он менее освещенный и густо заросший старыми высокими деревьями. Только вот их спилили лет пятнадцать назад, и сейчас здесь должны стоять тонкие молодые деревца.
— Что за…
Как человек рациональный, я привыкла всему находить объяснение. А сейчас то, что было перед моими глазами, никакому объяснению не поддавалось. Я чуть поморщилась от неприятного чувства и пошла в направлении выхода. Вернее, туда, где он должен быть.
— Я что, все еще сплю? — засмеялась, но слегка нервно.
Вспомнила, как читала статьи про осознанные сны, что в них люди управляют собой. Могут строить сценарии, по которым пойдет сюжет. Даже могут взлететь. Я подпрыгнула, неизвестно на что надеясь, но подскользнулась и рухнула в сугроб.
— Господи, главное, чтобы никто не увидел, — лежа звездочкой в снегу, посмеялась над своей попыткой и тут же испугалась. — Я умерла?
Подскочив на ноги, я отряхнулась от снега и сильно прикусила губу. Больно. Вроде тот, кто умер, не должен чувствовать боль. Хотя, кто знает, из первых уст информации не было.
Быстро, почти бегом, я понеслась к выходу. Там вдалеке горели фонари и светились редкие вывески. Внутри поднималось беспокойство. Такое, будто я снова маленькая и потерялась в незнакомом месте. Захотелось позвать маму. И дворника, чтобы объяснил, что за галлюциногенную конфету он мне подсунул. Наверное, я сейчас так и лежу в конвульсиях возле лавки с пеной у рта. Или, может, я в коме?
— А-а-а-а, господи, что ж такое?
Я выбежала на дорогу и сразу же чуть не попала под машину. Автомобиль просвистел тормозами и кое-как остановился на заледенелой проезжей части.
Еще он будет беспричинно на меня орать у всех на виду. Шапку нацепил, как будто достал из раритетного шкафа. Помню, отец в такой ходил, модный был. Только было это в девяностых.
Водитель объехал меня, и я замерла, глядя вслед на его машину. Зеленая «копейка», четырехзначный номер... Я понимала с самого начала – что-то не так. Но как такое может быть?
Я огляделась. Гастроном, шашлычная, киоск «Союзпечать». Их не должно быть. Что за декорации? Здесь снимают кино про девяностые?
Я снова потянулась за телефоном в надежде увидеть заветные палочки сигнала связи. Нет сети.
— Нет, нет. Ну нет же…
Все вокруг — обстановка, люди, даже воздух — вещали о том, что я в своем городе, я знаю его. Но только он стал таким, как тридцать лет назад. Как такое возможно?
Я тихо побрела. Через три улицы мой родительский дом. Сейчас там живут другие люди, потому что после смерти папы нам пришлось его продать и переехать в квартиру, доставшуюся от дальней родственницы, имени которой я даже не знала.
— Сейчас и посмотрим, — уговаривала я себя. — Вот сейчас и посмотрим.
Шла я быстро и, наверное, слишком нервно. Не заметив встречного прохожего, слегка врезалась в него плечом, но тут же развернулась и извинилась:
— Простите, пожалуйста, я задумалась…
Мужчина, придержавший меня за локоть, поспешил успокоить:
— Все нормально, предновогодняя суета, она такая, — улыбнулся он. — Красивая у вас… куртка.
— Спасибо… — пролепетала я, понимая, что знаю его.
Черт возьми, я знаю этого мужчину. Он иногда ездил с отцом в командировки, помогал ему закупать товар для продажи на рынке. И его уже нет в живых!
Ну все, я точно умерла. И что мне делать, я не представляла. Почему такая паника, ведь, судя по книжкам и всему, что я когда-либо читала о загробной жизни, я сейчас должна ощущать покой. Но почему внутри меня такое огромное беспокойство?
Я вдохнула и медленно выдохнула, как всегда учили всякие психологи и практики. Помогло не особо, от глубокого дыхания слегка закружилась голова, но я хотя бы решила попытаться успокоиться. Да, все происходящее не укладывалось в мое привычное понимание, но страдания и страх мне точно не помогут.
Взгляд упал на голубой облезлый до ржавчины ларек с газетами, примерзший к тротуару. Казалось, что он стоит тут вечность. Осмотревшись по сторонам, чтобы снова не попасть под колеса нервных водителей, я приблизилась к киоску.
— Говорите скорее, я уже закрываюсь, — из маленького окошка послышался не очень приветливый голос уставшей за день работы женщины.
— Нет, спасибо, я просто… смотрю, — тихо сказала я, не поверив в то, что увидела.
«Московский комсомолец», издание от 25 декабря 1995 года…
— Простите, пожалуйста, — я постучала в уже закрытое окошко.
— Передумали? — спросила работница киоска.
— Да, — я наклонилась, и мне стоило огромных усилий задать вопрос. — Подскажите, пожалуйста, какое сегодня число?
Женщина презрительно фыркнула, но ответила:
— Новый год еще вроде не наступил, а вы уже… — она не договорила, а потом ответила на мой вопрос. — Тридцатое сегодня.
Я снова глубоко вдохнула и произнесла:
— А год?
— Ну вообще-е-е, — покачала головой женщина. — Куда мир катится? Девяносто пятый пока, послезавтра следующий настанет.
Я окончательно отказалась что-либо понимать. Как такое возможно, не в книгах, не в романах, а со мной? На самом деле. И почему именно этот год?
Ноги на автомате сами понесли меня по направлению к родному дому. Навстречу шли люди: кто с елкой, кто с продуктами в болоньевых сумках. С детьми на санках, а не ватрушках, как сейчас.
Я осторожно вошла в наш старый магазин от райпо под названием «Кулинария». Осмотрелась. Полы отделаны цветными каменными треугольниками в виде мозаики, стеклянные витрины украшены вырезанными из бумаги снежинками. Глянула на ценники. В глаза бросилось странное для меня сейчас: «Хлеб высший сорт, цена одна тысяча рублей». Со склада послышались шаги, и я тут же поспешила выйти на улицу. Еще один недружелюбный диалог — и меня точно упрячут в вытрезвитель.
Я поежилась, шмыгнув носом, и вспомнила эту зиму. В этом году она была слишком холодной, нам несколько раз в школе отменяли занятия. Меня пронзила мысль, и я еле слышно произнесла вслух:
— Если я сейчас здесь, то как…
Я даже нормально не могла сформулировать ее. Настолько неестественной эта мысль мне казалась. Я здесь, взрослая, а где тогда я маленькая? И куда мне идти? Ответ проскользнул в подсознании сам собой: только домой.
И я пошла по скрипучему снегу, с каждым шагом все сильнее ощущая, как разрастается ком в горле, как слезы готовы хлынуть из глаз. Меня трясло от холода и от нервного перенапряжения. Я шла, не зная, что хочу увидеть, но другого выхода не видела. Если я сейчас здесь, то мама тоже. И папа… Что если у меня есть шанс снова его увидеть?
— Господи, о чем я рассуждаю, — запыхавшись, проговорила себе. — Марина, ты взрослая, адекватная, умная женщина. Ты просто спишь.
Но что-то обжигало внутри одновременно больно и обнадеживающе, намекая, что все это правда и происходит на самом деле.
Я свернула в знакомый с детства проулок. Такой, каким я его всегда помнила. В будущем здесь все будет по-другому: застроено сетевыми магазинами, появится торговый центр, ресторан, маленькая кофейня. Но как тепло вновь увидеть все так как было — по-настоящему.
Внезапно я вспомнила свой разговор с дворником и свои слова: «Хочу как в детстве. Там было все просто, по-настоящему». И его слова: «Тебе пора». После этого разговора все и произошло. Я съела конфету, мне стало плохо, а потом я проснулась… В девяносто пятом? Бред. Откровенный бред, но сути дела не меняет: я попала в прошлое. В свое собственное прошлое.
Под караван мыслей не заметила, как впереди, в конце улицы замаячил родной дом. Деревянный, выкрашенный в яркий синий цвет. С коричневым палисадником, который папа делал своими руками, а мы с мамой красили его.
Я осторожно замедлила шаг, но не остановилась, приближаясь к дому. В окнах горел свет, занавески были открыты.
— Мама… — прошептала, и слезы все-таки покатились по щекам.
Мама стояла у плиты, что-то помешивая в кастрюле. В приоткрытую форточку тянуло знакомым, невозможным сейчас запахом: гречкой, тушенкой и лавровым листом.
Я вцепилась в деревянные холодные штакетины и боялась пошевелиться. Поймала себя на мысли, что боюсь сейчас проснуться, несмотря на всю нелепость ситуации.
Осмотрелась по сторонам в страхе, что меня могут заметить. Хотя, кто бы меня узнал? Это лишь я знаю, что это я.
— Абсурд…
Я подошла к калитке, наклонилась и присела на корточки. Мы всегда оставляли ключ от двери внизу. Пошарила рукой, смахивая нападавший снег, и нащупала ключ. Он самый: единственный экземпляр, который вечно терялся, но всегда чудом находился.
Вставила ключ в скважину и прокрутила. И в следующий миг мое сердце практически остановилось:
— Здравствуйте. А вы кто?