Глава 9. Та, кто варила яд

В Тихую палату я спустилась в четыре утра, без стражи и без объявления, и села на свободную койку у стены.

Мираэль стояла в дальнем конце, спиной ко мне, над двенадцатилетним, которого вчера не вытащили. Тело уже накрыли, и она делала над ним что-то руками, медленно и точно, будто зашивала невидимое.

Я ждала. Не мешала.

Когда она закончила и обернулась, лицо у нее было спокойное, а глаза красные.

– Знаешь, – сказала она вместо приветствия.

– Знаю.

Она подошла и села на соседнюю койку, положив руки на колени ладонями вверх. Я заметила, что у нее до сих пор дрожат пальцы после работы, мелко, как у человека, который несколько часов держал что-то тяжелое на весу.

– Спрашивай, – сказала Мираэль.

– Кто был в моей комнате той ночью?

– Соврен. Мой ученик. Ему сорок два, он у меня двадцать лет, он не умеет убивать, и я это знала, когда посылала. – Она смотрела прямо перед собой. – Я думала, что если он не сможет, значит, так и надо. Он не смог. Я его не наказала. Он до сих пор вяжет сети на девятнадцатой башне, по твоему графику. Если ты решишь его казнить, я приведу его сама и встану рядом.

– Сначала другое, – сказала я. – Почему.

Мираэль подняла на меня глаза.

– Двести шесть лет я была личным целителем Аэллы, – сказала она. – Я одна знала, что с ней. Ты видела ее руку? Я эту руку мыла. Отшелушивала мертвую кожу медным ножом раз в декаду, потому что живой она уже не была, а отваливалась кусками. Я знаю, как называется каждый год ее правления, потому что каждый год у нее что-то отмирало.

Она сжала кулаки, и дрожь прекратилась.

– На сто девяностом году она забыла, как меня зовут. Не в первый раз, но раньше она вспоминала через день, а тут не вспомнила совсем. Она сказала мне: «Здравствуй, целительница». И была совершенно спокойна. Понимаешь? Ее это уже не пугало.

– И вы решили, что второй такой не будет.

– Я решила, что второй такой не будет, – подтвердила Мираэль. – Когда Игнарий сказал, что вызывает новую, я пошла в свою варочную и три ночи варила слезы серого камня. Не для трона. Не для власти. Я варила их для того, чтобы Печать не успела раскрыться, а не раскрытая Печать умирает вместе с носителем, и цепь прерывается. Я собиралась убить незнакомую женщину, которая ни в чем не виновата, чтобы после нее не было третьей, четвертой и сотой.

– И как вам с этим спалось?

– Никак, – сказала она. – Я не сплю с зимы.

Мы сидели рядом на двух койках в палате, где под сетями дышали семнадцать драконов, и ни одна из нас не смотрела на другую.

– Я не буду вас казнить, – сказала я наконец.

– Из милосердия?

– Из арифметики, – сказала я. – У меня двадцать два целителя на тридцать один пост, и вы единственная, кто умеет учить. Если я вас повешу, к концу недели умрет больше, чем вы собирались убить. Это не прощение, леди Мираэль. Это использование. Прощение будет потом, если мы доживем, и оно будет сложнее.

Она издала короткий звук, похожий на смех.

– Аэлла казнила бы.

– Аэлла умнее меня, – сказала я. – Но она не работала с людьми, у которых нельзя отобрать зарплату.

Третий разлом открылся в тот же день, к вечеру, между Соляным озером и Стеклянными полями, и был он вдвое шире вчерашнего.

Пост номер девятнадцать зажег один длинный огонь.

Тот самый, где вязал сети Соврен.

Я не буду описывать эти шесть часов подробно, потому что подробностей у меня в голове нет: там таблица. Двадцать два в списке. Четырнадцать вытащили. Восемь нет.

Из восьми троих я не успела лично: моей половины хватает на одного за раз и на четыре минуты, а их горело трое сразу в двухстах шагах друг от друга, и я выбирала. Вот это слово я записала себе в телефон в тот вечер, одно, без пояснений: «Выбирала».

Соврен связал одиннадцать сетей за шесть часов и на двенадцатой упал. Его унесли живым.

Я подошла к нему уже под конец, когда его положили у обозной телеги и накрыли чем нашлось.

Он был совсем не страшный. Худой мужчина средних лет по драконьим меркам, с редкими волосами и узкими руками, и руки эти были обожжены до локтей, потому что живой свет вяжут голыми пальцами.

Он узнал меня и попытался встать.

– Лежите.

– Императрица, – сказал он. – Я тот, кто был у вас в спальне.

– Знаю.

– Я хотел прийти сам. Мне не дали, сказали, что от меня сейчас больше пользы на башне.

– Правильно сказали.

Он смотрел на меня снизу вверх, и в его светлых круглых глазах было ровно то же, что я видела тогда в темноте: страх. Только теперь я понимала, чего он боится, и это было не наказание.

– Я не смог, – сказал он. – Я тогда не смог, и я до сих пор не знаю, потому что я хороший или потому что я трус.

– Одиннадцать сетей, – сказала я. – Двенадцатую вы начали, зная, что упадете.

– Это другое.

– Это то же самое, – сказала я. – Соврен, я не собираюсь вас утешать, у меня нет времени и нет права. Я скажу вам как руководитель: я не знаю, кто вы, и вы не знаете, и выяснять это словами бесполезно. Выясняется работой. У вас впереди пять суток работы, и к концу у вас будет ответ.

Он закрыл глаза.

– Меня учить дальше? – спросил он. – Мне велено учить.

– Учите, – сказала я. – Только руки перевяжите, иначе на третьей сотне вам их отнимут.

А со мной случилось вот что.

Я стояла на коленях над рыжей девчонкой лет пятнадцати, у которой белый огонь уже выел глаза, и говорила ей то, что говорю всегда: дыши, один пункт за раз, больше от тебя ничего не требуется. Печать тянула из меня привычно и деловито, как насос.

И на середине фразы я вдруг перестала видеть лицо своей матери.

Это не было похоже на «забыла». Забыть можно телефон или фамилию. Тут было иначе: я точно знала, что у меня есть мама, знала, что ей шестьдесят три, знала про варенье, про давление сто сорок, про «я так просто», помнила ее голос до последней интонации, потому что голос лежал в телефоне и я слушала его четыре раза.

А лица не было. Вместо него было ровное место. Как в документе, где картинка не загрузилась и осталась серая рамка с крестиком.

Я закончила фразу. Довела девчонку до конца, до того момента, когда белое опало и стало золотым. Встала. Пошла к следующему.

И только через час, когда все кончилось и я сидела на камне, до меня дошло, что именно ушло, и я согнулась пополам, и меня рвало желчью, и Гром держал меня за плечи своими обожженными руками и говорил что-то очень спокойное и очень грозовое.

– Тинн, – сказала я, когда мы вернулись. – Двадцать вопросов.

Он открыл блокнот.

– Как звали вашу мать?

– Людмила Петровна.

– Какие у нее волосы?

– Седые. Стриженые, короткие. Она красилась в каштановый до шестидесяти, потом бросила.

– Какие у нее глаза?

Я молчала долго.

– Запиши: не помню, – сказала я. – И припиши: помнила утром шестого дня. Тинн, это важно, ты понимаешь? Не просто «не помнит». Дату, когда перестала. Мне нужно видеть скорость.

Мальчишка записал, и перо у него скрипело, и он не поднимал головы, потому что не хотел, чтобы я видела его лицо.

В ту ночь я впервые открыла шкатулку.

Ту самую, плоскую, деревянную, которую канцлер поставил мне на стол в первый день со словами «обычная соль, если Печать начнет жечь, сыпь на запястье и терпи». Она простояла нетронутой шесть суток, и я успела решить, что это была насмешка.

Печать жгла с самого поля. Не грела, а именно жгла, ровно, изнутри, как жжет отмороженная рука в тепле.

Я насыпала соли на запястье.

Помогло. Не сразу и не совсем, но жжение отпустило настолько, что стало можно думать. Я сидела, глядя на белую горку на золотой половине снежинки, и думала о том, что человек, который шесть дней подряд был моим главным подозреваемым, единственный за все это время дал мне вещь, которая просто работает, и ничего не потребовал взамен, и даже не проверил потом, воспользовалась ли я.

Мираэль нашла меня в кабинете ближе к полуночи.

Она принесла с собой три вещи: кувшин с чем-то мутным, чистую тряпку и толстую книгу в кожаном переплете, распухшую от вложенных листов.

– Пей, – сказала она, наливая. – Это не лечит. Это чтобы ты завтра встала.

Я выпила. Гадость была невероятная.

– А это, – она положила книгу на стол, – записи двухсот шести лет. Все, что я видела на Аэлле. Я принесла их не для того, чтобы ты меня простила. Я принесла, потому что ты сегодня сказала «использование», и я всю дорогу с поля думала, что это самое честное слово, которое мне говорили за двести лет.

Я открыла книгу наугад. Страницы были исписаны мелко, в два столбца, с рисунками: рука, шея, спина, схема знака на запястье, разложенная на элементы.

– Леди Мираэль, – сказала я. – У меня к вам вопрос, и я не знаю, глупый он или нет. Печать раскололась пополам. Сама. Никто ее не колол, она просто разделилась, когда носителей стало двое.

– Да.

– Значит, она делится.

Целительница замерла с кувшином в руке.

– Что?

– Она делится, – повторила я. – Это не монолит. Это узел, который может иметь два конца. Вопрос: почему два? Что мешает сделать семь?

Мираэль поставила кувшин. Медленно села. Придвинула к себе книгу и стала листать, быстро, назад, куда-то к началу.

– Тем, что второй конец появился не потому, что кто-то так решил, – сказала она, не поднимая головы. – Он появился потому, что была вторая живая Владычица. Печать делится по носителям. Нет носителя, нет конца.

– А если носителей будет семь?

– Где ты возьмешь семь Владычиц?

– Нигде, – сказала я. – Мне не нужны семь Владычиц. Мне нужны семь тех, кто держит по нити. Владыки Крыльев. Они сидят в семи креслах, у них семь гербов, они и так уже поделены на семь.

Мираэль перестала листать.

– Это невозможно, – сказала она. – Русло держит форму. Форма живет в носителе. Если носителей семь, форм тоже семь, и они разойдутся. Через месяц у тебя будет семь разных русел, которые тянут в разные стороны, и это хуже, чем пустой трон.

– Если форма живет только в носителе, то да, – согласилась я. – А если форма живет отдельно?

– Как?

Я подвинула к ней лист, на котором позавчера диктовала Тинну.

«Один длинный огонь: разлом. Два коротких: разлом закрыт. Три коротких: нужны еще руки. Длинный и короткий: Императрица идет сюда, ждите. Если сосед справа не ответил дважды, гонец поднимается сам и не ждет приказа».

Мираэль прочитала. Подняла глаза.

– Это что?

– Это форма, – сказала я. – Ее нет ни в одной голове целиком. Кайрен помнит свою часть, Гром свою, ученик на девятнадцатой башне свою. Никто из них не держит все. И тем не менее оно работает, и вчера по этой штуке передали весть за двадцать восемь минут через тридцать одну башню, а гонец летел бы двое суток.

Я постучала пальцем по листу.

– Форма может жить не в человеке. Форма может жить в порядке действий, который знают все и который записан. У нас это называют скучным словом, но суть одна: когда носитель падает, порядок остается, и его подхватывает следующий.

Мираэль смотрела на лист так, как я в первый день смотрела на дракона.

– И ты хочешь, – медленно проговорила она, – чтобы Печать держалась не на одном человеке, а на... на правиле.

– На семи звеньях и одном правиле, – сказала я. – Владыки держат по нити. Правило держит их вместе. И тогда, если один умрет, шов не разойдется, потому что вместо него встанет тот, кто знает порядок.

В комнате стало очень тихо. Пиксель на подоконнике перевернулся во сне.

– Тебе нужен мастер живого света, – сказала наконец Мираэль. – Нить, на которой можно завязать семь узлов и чтобы она не перегорела, куется, а не выдумывается. Это Броннар. Больше никто.

– Он не откроет.

– Не откроет, – согласилась она. – И я даже не знаю почему. Никто не знает. Он закрыл кузни через три ночи после того, как выковал цепи, и молчит.

Тинн влетел в кабинет через полчаса после ее ухода.

Он был в пыли по локоть, потому что сидел с вечера в нижнем книгохранилище, куда я его послала с одним поручением: найти все, что писали про ту ночь, когда Владычицу объявили больной.

– Императрица, – выпалил он, и от волнения даже не заикнулся. – Нашел.

Он положил на стол ветхий лист.

Это была расходная запись. Скучнейший документ в мире: сколько выдано металла, кому, под какую работу. Я такие подписывала пачками.

«Живого света: девять мер. Выдано Бронзовому Крылу под особый заказ Первого Крыла. Работали трое».

А ниже шли три имени.

Первое: Броннар, владыка Бронзового Крыла.

Второе: Гвен, старший сын.

Третье было вымарано. Не вычеркнуто, а выскоблено ножом до дыры, и поверх дыры кто-то положил заплату из чистой бумаги.

Я поднесла лист к свече.

На просвет, под заплатой, буквы читались прекрасно, потому что выскабливали в спешке.

«Дрейн, младший сын. Умер при работе».

– Тинн, – сказала я очень ровно. – Кто мог приказать выскоблить имя из имперской расходной книги?

– Т-только Первое Крыло, – прошептал он. – Или Владычица.

Я положила лист на стол и накрыла его ладонью.

– Кэлум! – крикнула я в коридор. – Найди Кайрена. Пусть готовит крыло на рассвете.

– Куда летим? – спросил мальчишка, заглядывая в дверь.

– В Бронзу, – сказала я. – Отдавать долг.