Глава 7. График дежурств

Голосовое я включила в четверть двенадцатого ночи, сидя на полу кабинета, спиной к ножке стола.

С той минуты, как Печать раскололась пополам, ткань между мирами перестала держать. Телефон, который трое суток не ловил ничего и нигде, теперь ловил сам, без всякой моей просьбы, и показывал то одну палочку, то ни одной, и в этом было что-то непристойное, как в неисправной двери, которая приоткрывается сама.

Сеть держалась одной палочкой и все время срывалась, так что запись грузилась долго, кусками, и я успела передумать три раза. Потом полоска догрузилась до конца, и я нажала.

«Вероничка, это мама. Ты не отвечай, я знаю, что ты на работе. Я чего звоню: у меня варенье получилось густое в этот раз, я банку отложила, ты приедешь и заберешь. И еще, ты слушай, я вчера в поликлинике была, все хорошо, давление сто сорок, это нормально для моих лет, ты не выдумывай. Ты сама-то ешь? Ты, главное, ешь. Ну ладно. Ну работай. Я так просто. Ты позвони, когда сможешь, я не буду занимать, я так просто».

Минута шестнадцать. Из них девять секунд в конце она просто дышала в трубку, не зная, как закончить, а потом нажала отбой.

Я слушала ее четыре раза подряд.

На третьем разе я поймала себя на том, что специально не смотрю в потолок и не думаю ни о чем постороннем, а слушаю голос вплотную, как слушают на экзамене, потому что мне надо было запомнить его целиком, все интонации, все паузы, эту ее манеру говорить «ты слушай» перед любой ерундой.

На четвертом я попробовала набрать ответ. Сеть отвалилась на середине слова.

Тогда я записала в заметки: «Мама. Варенье густое. Давление 140. Говорит «я так просто». Дышала в конце девять секунд». Записала, потому что документ существует, а память нет.

И заплакала, наконец, в первый раз за трое суток.

Ровно в полночь дворец вздрогнул.

Не от удара. Так вздрагивает дом, когда где-то далеко, под фундаментом, лопается труба: сначала ничего, потом дребезжит стекло в шкафу, а через секунду понимаешь, что дребезжало оно уже давно.

Я вышла на балкон.

На северо-западе, за черной гребенкой гор, небо треснуло. Трещина была тонкая, длиной в полнеба, и светилась изнутри белым, тем самым белым, что я видела в глазах Кэлума. По ней бежали медленные волны, как по натянутой пленке.

– Соляное озеро, – сказал за моей спиной Тинн. Он стоял в дверях, босой, в ночной рубахе, со свечой, которую забыл зажечь. – Первый разлом.

– Сколько до него лету?

– Б-багровому две ночи. Грозовому полторы.

– А голосом сколько?

– Ч-что?

– Кричать сколько, – сказала я. – У вас есть способ передать слово быстрее, чем долетит гонец? Дым, зеркала, барабаны, огни на вышках? Что угодно.

Тинн задумался так, что чуть не выронил свечу.

– Есть огневые башни, – сказал он неуверенно. – Их ставили при войне, семьсот лет назад. От них остались только столбы, там никто не сидит.

– Сколько столбов?

– Т-тридцать один.

Я развернулась и пошла в кабинет.

– Одевайся, – сказала я на ходу. – И буди всех, кого можешь разбудить. Совещание через десять минут.

Совещание я провела в четыре утра, в кабинете, стоя, потому что сесть было негде: карту Тинна мы разложили прямо на столе, и на нее уже никто ничего не ставил, даже чашки.

Пришли четверо.

Владыка Кайрен, багровый, с заплетенными в семь кос волосами, невыспавшийся и мрачный. Лорд Гром, который сел на подоконник, потому что стулья под ним трещали. Леди Астэра с прямой спиной. Леди Мираэль, которая пришла последней, встала у стены и всю первую половину разговора смотрела в пол.

Три трона из семи опустели. Пепельное ушло с Аэллой. Бронзовое молчало за заложенными изнутри воротами. Серое ушло вместе с канцлером.

– Итак, – сказала я. – Расстановка. Аэлла держит вторую половину Печати. Я держу первую. Ни она, ни я не можем перекрыть Сход в одиночку. Сход идет семь суток и рвет по одному разлому в сутки, а на седьмые собирает их все в одну точку. Первый разлом открылся час назад. Возражения по фактам есть?

Молчание.

– Хорошо. Теперь то, чего я не могу. Я не могу быть в семи местах. Даже в двух не могу. Пока я лечу к Соляному озеру, здесь откроется второй, а я буду в воздухе. Полрусла у меня хватает ровно на одного дракона за раз и ровно на несколько минут. Проверено вчера на Кэлуме.

– Тогда все, – сказал Гром. – Тогда мы просто ждем седьмых суток и деремся.

– Нет, – сказала я. – Тогда мы меняем схему.

Я взяла перо и провела по карте вдоль дуги.

– Смотрите. Дикое Пламя выходит по линии, мы это установили. Линия известна. На ней тридцать одна старая огневая башня, они стоят как раз вдоль нее, потому что семьсот лет назад кто-то уже понимал, где тонко. Разломы будут открываться на этой дуге, по одному в сутки, и мы не знаем, где именно, но знаем, что не в случайном месте.

– И что? – спросила Астэра.

– И то, что нам не нужно успевать. Нам нужно уже быть там.

Я начала расставлять на карте камешки, которые Тинн принес из сада.

– Тридцать одна башня. Значит, тридцать один пост. На каждом три дракона: один смотрит, один летит с вестью, один держит. Владыка Кайрен, ваши летают быстрее всех, вы даете смотрящих и гонцов. Лорд Гром, ваши сильнее всех и не боятся огня, вы даете тех, кто держит. Леди Мираэль, ваши умеют плести сеть, вы даете по одному целителю на пост и учите остальных вязать сеть, хотя бы простую, хотя бы кривую. Леди Астэра, вы даете связь: от башни к башне, огнем, по цепочке. Тридцать один огонь передает весть от края до края за сколько?

Астэра посчитала, шевеля губами.

– За полчаса. Может, меньше.

– За полчаса, – повторила я. – А гонец летит две ночи. Вот, собственно, и все.

В кабинете стало очень тихо.

– Ты предлагаешь, – медленно сказал Кайрен, – чтобы Багровое Крыло и Грозовое Крыло стояли на одной башне. Вместе. В одном карауле.

– Да.

– Мы не разговариваем двести лет.

– Значит, будете молчать вместе, – сказала я. – Молчать в паре можно. Главное, чтобы, когда рванет, один держал, а второй кричал остальным.

Гром захохотал так, что с потолка посыпалась пыль.

– Мне нравится, – сказал он. – Она права. Ненавидеть друг друга можно и в карауле, это делу не мешает.

Мираэль впервые оторвала взгляд от пола.

– У меня двадцать два целителя на всю империю, – сказала она. – Ты просишь тридцать одного.

– Знаю. Поэтому я прошу не тридцать одного целителя, а двадцать два целителя и девять учеников, которых вы за сегодня научите одному-единственному приему: вязать удерживающую сеть. Не лечить. Только вязать. Плохо связанная сеть все равно лучше, чем никакой.

– Плохо связанная сеть режет того, кто под ней.

– А отсутствие сети его убивает, – сказала я. – Леди Мираэль, я знаю, о чем прошу. Я прошу вас снизить качество ради охвата. Это самое отвратительное решение, которое бывает, и я принимала его десятки раз, и каждый раз мне было мерзко. Но у нас шесть суток.

Она долго смотрела на меня.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Но ученики будут под моим именем. Если кого-то из них зарежет собственная сеть, отвечаю я.

– Отвечаю я, – сказала я. – Я это придумала.

– Отвечаешь ты, – согласилась Мираэль. – А хоронить буду я. Это разные должности, Императрица, и я на своей уже давно.

К рассвету у нас был график.

Тинн переписывал его набело в четыре руки с двумя писцами Багрового Крыла, а я стояла над ними и диктовала то, что в моем мире называется скучным словом «регламент», а здесь не называлось никак, потому что здесь такого не было.

Кто на какой башне. Кто кого сменяет и через сколько. Какой огонь что означает: один длинный это разлом, два коротких это разлом закрыт, три коротких это нужны еще руки, длинный и короткий это Императрица идет сюда, ждите. Что делать, если сосед справа не ответил. Что делать, если сосед справа не ответил дважды.

– Ты диктуешь это как молитву, – сказал Кайрен, наблюдая.

– Хуже, – ответила я. – Молитву можно забыть, и ничего не случится.

К полудню тридцать один пост стоял.

Не идеально. Семь башен оказались разрушены до основания, и туда пришлось сажать людей просто на камни. На четырех не хватило целителей. На одной багровый и грозовой подрались через двадцать минут после заступления, и Гром лично слетал туда и объяснил обоим, что думает, и подробностей мне не рассказал.

Но система стояла.

А в час пополудни первая башня зажгла один длинный огонь.

Разлом открылся не у Соляного озера. Он открылся на сто верст южнее, у Стеклянных полей, и в первые же минуты через него полезло.

Я летела туда на спине Кайрена, вцепившись в костяной гребень, и ветер выбивал слезы, и я впервые в жизни поняла, что боязнь высоты это роскошь для тех, у кого есть выбор.

То, что я увидела на Стеклянных полях, я буду помнить, пока помню хоть что-нибудь.

Земля там была из спекшегося белого стекла, гладкая, как каток, и в ней отражалось небо. А небо было разорвано. Из трещины лился не огонь, а свет, ровный и деловитый, и там, где он касался живого, живое начинало гореть изнутри.

Их было девять. Молодых драконов из ближнего селения, которые прилетели посмотреть, что за зарево, потому что молодые всегда летят смотреть.

Пост успел. Огни зажглись по цепочке, Гром привел двадцать своих за сорок минут, Мираэль пришла с четырьмя целителями и пятью учениками.

Мы работали четыре часа.

Я не помню это как последовательность. Я помню как таблицу. Первый: держат, сеть есть, я подхожу, говорю, вдох-выдох, один пункт за раз, свет опадает, следующий. Второй: то же самое. Третий: сеть кривая, ученик уронил узел, я успеваю. Четвертый: не успеваю, вернее, успеваю, но моей половины не хватает, ее хватает на минуту, а нужно на три. Пятый: успеваю. Шестой: держит Гром голыми руками, потому что сети кончились, у него потом сойдет кожа с ладоней до мяса, а он будет говорить, что это ерунда.

Из девяти мы вытащили шестерых.

Троих не вытащили. Одного я даже не видела: он сгорел на подлете, за две версты, и до нас донесло только пепел.

Когда все кончилось, я сидела на белом стекле, и подо мной отражалось небо, уже без трещины, и я смотрела на свои руки.

– Шестеро, – сказал Кайрен, опускаясь рядом. – Шестеро, Императрица. Раньше было бы девять из девяти.

– Трое, – сказала я.

– Шестеро.

– Трое, – повторила я. – Кайрен, у меня это не работает наоборот. Никогда не работало.

Он не стал спорить. Он просто сидел рядом, огромный и горячий, и от него шло тепло, и это было единственное, что мне тогда было нужно.

А потом я достала телефон, чтобы записать имена спасенных, и обнаружила, что не помню кличку своего кота.

Я сидела и перебирала. Барс. Тишка. Мурзик. Все не то, все чужое. Я помнила его целиком: серый, с обгрызенным левым ухом, спит на клавиатуре, орет в полшестого утра, ест только премиум, засыпает под «Матильду» на ютубе. Я помнила, как он весит на руках. Имени не было.

– Тинн, – сказала я, когда мы вернулись во дворец. Мой голос звучал странно ровно. – Открой блокнот. Первый день, вечер. Я говорила про кота?

Он зашуршал страницами.

– «Владычица сказала, что кота зовут Пиксель и что он ест только премиум», – прочитал Тинн. – «Записано со слов. Значения слова "премиум" не знаю».

– Пиксель, – повторила я. – Да. Спасибо.

Я вписала это в телефон, а потом посмотрела на мальчишку с блокнотом, и у меня в голове наконец сложилась мысль, которая крутилась там с самого Столпа.

– Тинн. С этой минуты у тебя новая задача, и она важнее всех остальных. Ты записываешь не только то, что я приказываю. Ты записываешь то, что я помню. Каждый вечер ты будешь задавать мне двадцать вопросов из моей жизни, и то, что я отвечу, ты запишешь. И если однажды я отвечу не так, как записано, ты покажешь мне запись и скажешь: было вот так.

Тинн смотрел на меня очень серьезно.

– З-зачем?

– Затем, что то, чего нет в документе, не существует, – сказала я. – А я собираюсь стать документом.

Во дворе меня ждали.

Посреди двора, на брусчатке, под охраной четырех обалдевших стражей, стояла пластиковая переноска для животных. Серая, с решетчатой дверцей и облезлой наклейкой ветклиники на боку.

Внутри сидел кот. Серый, с обгрызенным левым ухом. Он посмотрел на меня, приоткрыл пасть и заорал так, как орал всегда, когда я возвращалась после двух суток на работе: возмущенно, длинно и с претензией.

К ручке переноски был привязан клочок бумаги.

«Мертвая кузня. Приходи одна. Корм в боковом кармане, на четыре дня. А. Е.»