Глава 10. Бронзовые ворота

Ворота Бронзового Крыла оказались не воротами, а горой, в которой кто-то вырубил щель и заткнул ее металлом.

Мы сели на площадку перед ними в полдень седьмого дня. Кайрен опустил меня на камень, отошел и лег, свернувшись, потому что за последние трое суток он спал в общей сложности часов пять и уже не считал нужным это скрывать.

Створки были высотой с девятиэтажку и покрыты бронзой в палец толщиной. По бронзе шел рельеф: драконы, наковальни, руки, держащие свет. Красиво до оторопи.

Внизу, у самой земли, в створках была прорублена калитка для людей, и она тоже была заложена изнутри.

Я постучала.

Звук вышел жалкий, как будто по горе стукнули пальцем. Я постучала еще раз, ботинком.

– Владыка Броннар, – сказала я в бронзу. – Это Императрица.

Тишина.

– У меня к вам дело, которое займет две минуты. Если после двух минут вы скажете нет, я улечу и больше не приду.

Тишина.

Я села на камень напротив калитки и стала ждать.

Через час Кайрен поднял голову.

– Их не берет разговор, – сказал он. – Бронза не отвечает никому шесть месяцев. Мы ломали ворота дважды. Внутри второй слой и третий.

– Я и не собираюсь ломать.

– Тогда чего мы ждем?

– Игнария, – сказала я.

Старейший из живущих прилетел к трем часам дня.

Он опустился на площадку тяжело, подняв тучу каменной крошки, и перекинулся в человека прямо на ходу, и седая борода у него была растрепана ветром. Я ждала его стоя.

– Ты вызвала меня приказом, – сказал он. – Императрица вызвала Первое Крыло приказом. Впервые за тысячу лет.

– Да.

– Мне это не понравилось.

– Мне тоже, – сказала я. – Но иначе вы бы начали объяснять, а времени нет.

Я протянула ему ветхий лист. Игнарий взял, посмотрел, и я увидела, как он узнает документ раньше, чем прочитывает.

– Кто приказал выскоблить имя? – спросила я.

– Я.

– Зачем?

Он сложил лист пополам, аккуратно, по старому сгибу.

– Затем, что цепь на Владычицу это не работа, а преступление, – сказал Игнарий. – Тот, кто ее сделал, проклят по нашему обычаю, и род его тоже. Я не мог отменить обычай, я мог только вычеркнуть их из записи. Нет записи, нет и работы, нет и проклятия. Я думал, что делаю Броннару милость.

– Вы вычеркнули из имперской книги имя его мертвого сына, – сказала я. – И полгода думали, что это милость.

Игнарий молчал.

– Мальчику было сколько?

– Сто девять, – сказал старик. – По-вашему это лет двадцать.

Я развернулась к воротам.

– Тинн, свидетельскую доску. Кэлум, встань слева и слушай, ты будешь третьим свидетелем.

Тинн вынес плоскую доску, на которых здесь пишут то, что должно быть при свидетелях, и стал у меня за плечом. Я сняла с пояса печатку, которую мне вручили после Совета и которой я до сих пор ни разу не пользовалась.

И заговорила громко, в бронзу, чтобы слышали за тремя слоями.

– Я, носящая Печать, объявляю. Запись имперской расходной книги за десятый день месяца Пепла, о выдаче девяти мер живого света Бронзовому Крылу, восстанавливается в полном виде. Работали трое. Владыка Броннар. Гвен, старший сын. И третий.

Я повернулась к Игнарию.

Он стоял, опустив голову, гора, старейший, тысячелетний.

– Назовите, – сказала я. – Не я. Вы. Вы стерли, вы и возвращаете.

Он поднял лицо, и я увидела, что оно мокрое.

– Дрейн, – сказал Игнарий в бронзовые ворота. – Дрейн, младший сын Броннара. Он замкнул цепь голыми руками, потому что живой свет надо замыкать живым, и он знал это и сделал, и умер на месте, и я запретил произносить его имя. Я, Игнарий, Первое Крыло. Я был неправ.

Тишина стояла долго.

Потом за бронзой что-то лязгнуло. Потом еще раз, глубже. Потом мы услышали, как внутри горы кто-то очень медленно, с натугой, вытаскивает из пазов балку.

Калитка открылась на ширину плеча.

В проеме стоял дракон в человеческом облике, и я в первый момент решила, что он ранен. Он был почернелый весь: лицо, руки, борода, кожаный фартук, и чернота была не грязь, а въевшаяся окалина. Глаза у него были красные от бессонницы, а ладони обмотаны тряпьем, сквозь которое проступало желтое.

– Повтори, – сказал он мне.

– Дрейн, младший сын Броннара, – сказала я. – Умер при работе. Запись восстановлена, проклятия нет, имя произносить можно и нужно.

Владыка Бронзового Крыла постоял, держась за косяк.

А потом сказал вниз, в камень, очень тихо:

– Дрейн.

И заплакал.

Внутри горы было жарко и темно, и всюду горели точечные синие огни, потому что бронзовые не любят открытого пламени в мастерских.

Броннар вел меня коридорами минут двадцать, и всюду было пусто. Наковальни стояли холодные. Мехи спущены. Пыль лежала ровным слоем, и по ней шли только одни следы, туда и обратно, туда и обратно.

Мы пришли в круглый зал с единственным горном, и вот там горело.

А вдоль стены, от пола до потолка, стояли заготовки.

Их были сотни. Одинаковые изогнутые звенья, каждое размером с подкову, и все бракованные: у одних трещина, у других наплыв, у третьих просто оплавленный край. Гора одинакового брака в человеческий рост.

– Что это? – спросила я.

– Замок от той цепи, – сказал Броннар. – Я шесть месяцев пытаюсь сковать ключ. Цепь, которую я сделал, не расстегивается, ее можно только перекусить, а перекусить может лишь тот, кто в ней. – Он усмехнулся черным ртом. – Она перекусила сама. Я узнал позавчера. Полгода работы в мусор.

– Вы хотели ее отпустить.

– Я хотел исправить то, что сделал, – сказал он. – Это разные вещи, и вторая глупее.

Он сел на чурбак и стал разматывать тряпье на ладонях. Под тряпьем были ожоги, старые поверх новых.

В зал вошел Гвен.

Старший сын Броннара был на голову выше отца и вдвое шире, с обритой головой и спокойным лицом человека, который за полгода разучился удивляться. Он остановился в дверях, посмотрел на меня, потом на отца.

– Ты его назвал, – сказал он.

– Она заставила Первое Крыло назвать, – ответил Броннар. – Я повторил.

Гвен подошел к дальней наковальне, самой маленькой, стоявшей у стены отдельно от прочих. На ней лежал молот и рядом фартук, сложенный вчетверо. Пыли на фартуке было столько же, сколько всюду.

– Тут его место, – сказал Гвен мне, не оборачиваясь. – Полгода никто не подходил. Даже мести боялись.

Он поднял фартук, встряхнул. Пыль поднялась столбом в синем свете.

– Дрейн, – сказал Гвен, будто пробуя слово на прочность. – Дрейн. Дрейн.

И повесил фартук на крюк.

Такие вещи невозможно комментировать, поэтому я молчала, и Броннар молчал, и мы оба смотрели, как здоровенный дракон вешает на крюк детский по драконьим меркам фартук и трижды произносит имя, которое полгода нельзя было произносить.

– Ты пришла не за этим, – сказал наконец Броннар. – Говори.

Я вынула из сумки свернутый лист и расстелила на наковальне.

Схему я рисовала всю ночь и переделывала четыре раза, и она была уродливая, потому что рисую я плохо. В центре круг с надписью «шов». Вокруг семь кружков с гербами. От каждого кружка к центру линия. Между кружками кольцевая линия, обозначенная пунктиром, и над ней подпись: «порядок».

– Смотрите, – сказала я. – Сейчас у нас одно русло на одного носителя, и когда носитель выгорает, все встает. Я предлагаю семь звеньев. По одному владыке Крыла на звено. Каждый держит свою нить, никто не держит все.

Броннар смотрел на схему, не мигая.

– Они разойдутся, – сказал он. – Семеро в одном деле это семь дел.

– Не разойдутся, если между ними будет вот это, – я постучала по пунктиру. – Порядок. Записанный, известный всем, одинаковый. Кто что делает, кого зовет, что делает, если сосед молчит. Мои посты стоят четвертые сутки на этом, и вчера, пока меня не было, четвертый разлом закрыли без меня. Двадцать восемь из тридцати одного. Я узнала об этом по огням.

Кузнец долго молчал.

– Живой свет так не работает, – сказал он наконец. – Он не держит форму сам. Форму ему задает замок. У цепи на одного замком был мой сын. Живой замыкает живым, и это не поэзия, это ремесло.

– Значит, для семи звеньев нужен замок на семерых, – сказала я. – Из чего он делается?

– Не из чего, – сказал Броннар. – Из кого.

Он поднялся, взял с наковальни одну из бракованных заготовок и повертел в обмотанных пальцах.

– Замок это то, что задает всей вещи форму и само не меняется. Оно должно быть цельным и оно должно быть чужим огню, иначе огонь сожрет его первым. Дрейн был цельный. Он был мой сын, и он был весь как одна мысль, и он сгорел, но форму задал, и цепь держала полгода.

– Чужим огню, – повторила я.

– Совсем чужим. – Броннар посмотрел на меня. – Вот сейчас ты умная женщина, и ты сама скажешь.

Я достала из внутреннего кармана телефон.

Он лежал на моей ладони: черный, мертвый, с треснувшим в углу чехлом, в мелких царапинах от кошачьих когтей, с наклейкой службы доставки на задней крышке, которую я так и не отодрала.

Единственная вещь в этом мире, которая была не отсюда.

– Он не отсюда, – сказала я. – Он никогда не горел вашим огнем.

– Он мертвый, – сказал Броннар. – Это не замок, это кусок стекла. Замок должен быть цельным и живым.

– Он живой, – сказала я, и голос у меня был чужой. – В нем список. В нем заметки, которые я веду с первого дня. В нем голос моей матери, минута шестнадцать. В нем все, что я еще помню про свой мир, и все, что я уже не помню, но записала.

Кузнец медленно опустил заготовку.

– Оттиск, – сказал он. – Ты хочешь оттиск.

– Я хочу, чтобы форму задавало то, чего в вашем огне нет и быть не может. Мою память о том береге. Всю. Целиком, до последнего.

– Ты понимаешь, что будет с тобой?

– Я понимаю арифметику, – сказала я. – Аэлла отдавала по кусочку триста лет и в итоге отдала все. Я отдам все сразу и за один раз. Разница только в скорости и в том, что после этого шов будут держать семеро, а не одна.

Броннар сел обратно на чурбак.

– Это можно сковать, – сказал он через минуту. – Не буду врать, что уверен. Но это можно попробовать сковать, и я единственный, кто вообще имеет право пробовать, потому что я один раз уже сделал такую вещь и знаю, чем она пахнет.

– Сколько времени?

– Двое суток на семь звеньев, если работать без сна и если руки не откажут. У меня есть Гвен, у меня есть двадцать мастеров, они все здесь, они полгода сидят в темноте и сойдут с ума от радости, если я скажу им зажечь горн.

– У нас трое суток, – сказала я.

– Тогда успеем. – Он поднял на меня красные глаза. – Но есть беда, Императрица, и она простая, как гвоздь. На семь звеньев нужно семь мер живого света. Живой свет не куется из руды, он берется от Крыла, по мере с Крыла, и мера идет от владыки добровольно, из его собственного огня.

– Сколько у вас есть?

– Своя есть, – сказал Броннар. – Багровая будет, я вижу по нему. Грозовая будет. Лазурная будет. Изумрудная будет, целители дают всегда. Пепельная...

Он замолчал.

– Пепельное Крыло ушло с ней, – сказала я. – А Серое ушло за ней следом.

– Пять, – сказал кузнец. – У меня будет пять мер из семи. И звеньев тоже выйдет пять, а пятизвенная цепь на семь Крыльев это не цепь, это удавка.

Я стояла посреди мастерской, где полгода никто не работал, и смотрела на гору одинакового брака у стены.

– Значит, поеду за шестой, – сказала я.

– К Пепельным? Кремень ее не даст, он от нее не отойдет.

– Не к Пепельным, – сказала я. – К канцлеру.

Броннар засмеялся черным ртом.

– К пауку? Он не даст.

– Он даст, – сказала я. – Просто дорого.

Наверх, к воротам, меня провожал Гвен, и на середине пути он вдруг заговорил.

– Ты знаешь, чего он на самом деле боится?

– Владыка Броннар?

– Он боится, что цепь опять получится хорошая, – сказал Гвен. – Ту он тоже сковал хорошо. Она держала полгода и не поддалась, и он этим гордился первые три дня, а потом перестал спать. Хороший мастер и плохое дело это самое поганое сочетание, какое бывает.

– Понимаю.

– Не понимаешь, – сказал он спокойно, без обиды. – Ты придумываешь. А он делает руками, и потом эти руки у него остаются.

У калитки меня ждал Кайрен, который проспал шесть часов подряд и стал похож на живого.

– Ну? – спросил он.

– Куют, – сказала я. – Пять мер из семи.

– Шесть, – поправил Кайрен. – Мою он возьмет сегодня.

– Владыка, вы понимаете, как это делается? Мне описали. Это не подпись на бумаге.

– Я видел, как это делается, дважды, – сказал багровый. – Один раз брали у моего отца. Императрица, если ты сейчас начнешь спрашивать, точно ли я согласен, я обижусь и не буду разговаривать с тобой до вечера.

– Хорошо, – сказала я. – Тогда не спрашиваю.

– Вот и правильно. – Он подставил мне плечо. – Залезай. Полетим к серым. Он единственный, кто может отказать, и я хочу увидеть его лицо, когда он этого не сделает.