Глава 8. Мертвая кузня

Перед отъездом я потратила сорок минут на то, чтобы раздать свою работу, и это были самые спокойные сорок минут за пять суток.

– Леди Астэра, – сказала я, ставя ее подпись рядом со своей на листе, который Тинн озаглавил «Кто главный, если Императрицы нет». – Вы старшая. Не потому, что вы лучше всех, а потому, что вы единственная, кто не будет пытаться геройствовать. Ваша задача не побеждать. Ваша задача не потерять посты.

– А если разлом откроется, пока тебя нет?

– Тогда посты работают без меня. Держат сетью, тянут время, зовут Грома. Мою половину не подменить, но три четверти работы это не я, а вы. Мы вчера вытащили шестерых, и я участвовала в двоих.

– В четверых, – сказал Кайрен из угла.

– В двоих, – сказала я. – Остальных вытащили ваши. Владыка, если вы будете округлять в мою пользу, я перестану понимать, где у нас дыры.

Гром хотел лететь со мной и говорил об этом громко, минут пять, с примерами из личного опыта. Я дала ему высказаться до конца, потому что человека, который хочет вас защищать, нельзя обрывать на середине, иначе он будет думать, что его не услышали, и станет делать глупости за спиной.

– Лорд Гром, – сказала я, когда он выдохся. – Вы полетите со мной до Черного гребня. Дальше я иду одна, а вы ждете там с двумя десятками. Если я не вернусь до вечера, вы не бросаетесь в кузню. Вы возвращаетесь и продолжаете график.

– Я не брошу...

– Бросите, – сказала я. – Именно это я вам и приказываю: бросить меня и продолжить работу. Записать, Тинн.

Тинн записал. Гром сказал длинное грозовое слово, которого писец, судя по вспыхнувшим ушам, тоже не пропустил.

Кота я оставила в кабинете. Пиксель обнюхал имперский стол, залез на карту с камешками, разметал четыре поста и лег на Стеклянные поля. Кэлум, который со вчерашнего дня ходил за мной хвостом и таскал за мной чернильницу, смотрел на него, приоткрыв рот.

– Это кто? – прошептал он.

– Это кот.

– Он что делает?

– Ничего, – сказала я. – В этом весь смысл кота. Кэлум, слушай задачу. Пока меня нет, ты отвечаешь за него: вода, еда из бокового кармана, дважды в день. И самое главное: не выпускать во двор. Он видел дракона один раз и уже не боится, а это плохой признак.

Мальчишка выпрямился так, будто ему вручили Крыло.

Мертвая кузня стояла в двух днях лету, но Кайрен домчал за одиннадцать часов, потому что летел не отдыхая, и когда мы сели на Черном гребне, у него дрожали плечи. Он не сказал ни слова об этом. Он вообще, как я поняла, считал жалобы на усталость чем-то вроде брани при детях.

С гребня кузня открывалась вся.

Это была не постройка. Это был карьер: широкая круглая чаша, выеденная в скале, и по ее стенам террасами шли черные проемы, тысячи проемов, как соты. Внизу, в самом центре чаши, стояли печи. Огромные, каменные, все холодные, с провалившимися сводами.

А над всем этим воздух шел рябью, как над раскаленным шоссе, только рябь была холодная. От нее ломило зубы.

Дуга проходила прямо через центр чаши. Я стояла и смотрела, как на карте Тинна черная линия, начерченная моей рукой, ложится на настоящую землю, и мне стало не по себе от того, насколько я была права.

Спускалась я одна, по старой лестнице, вырубленной прямо в породе, восемьсот ступеней вниз. К концу спуска ноги у меня были не мои.

Она ждала у первой печи.

Сидела на перевернутом ведре, маленькая, седая, в том же сером платье, и грела руки над остывшими углями, которых там не было. Просто держала ладони над холодным зевом печи, по привычке.

Обрывков цепей на запястьях больше не было. Вместо них правую руку до локтя обвивала черная половина Печати, и она светилась ровно, как хорошо настроенная горелка.

– Дошла, – сказала Аэлла. – Восемьсот ступеней. Я их считала четыре тысячи раз.

– Вы отсюда не выходили полгода?

– Я отсюда не выходила полгода в цепях, – поправила она. – А до этого триста лет выходила и заходила, потому что тут мое место работы. Идем, покажу.

Она повела меня вниз, мимо печей, к самой середине чаши, где в полу была дыра.

Дыра была правильной формы, круглая, метров сорок в поперечнике, с оплавленным краем. Из нее не шло ни жара, ни света. Из нее шел звук.

Тот самый низкий ровный гул, который я слышала внутри Столпа, только здесь он был громче, и от него дрожали кости и хотелось лечь.

– Сердце, – сказала Аэлла. – Драконий огонь берется отсюда. Не из драконов. Драконы просто те, кто может его нести, как провода несут ток. А это подстанция.

– И дуга?

– А дуга это шов. – Она опустилась на корточки и провела черной ладонью по оплавленному краю. – Первая Владычица, полторы тысячи лет назад, не вела огонь, а зашила его. Загнала под землю и заварила сверху. Шов держал восемьсот лет, потом пошел трещинами, и с тех пор каждая Владычица его штопает. Понимаешь? Мы не реку ведем. Мы стоим на шве и держим его руками, и шов расходится с каждым веком быстрее.

Я стояла над круглой дырой и слушала гул.

Она была честной. Вот что оказалось самым тяжелым: она ни разу не соврала мне ни в одной мелочи.

– Теперь смотри, – сказала Алла Ефимовна и позвала кого-то через плечо: – Ходэн. Иди сюда.

Из-за печи вышел старик.

Пепельный, лет невероятных даже по драконьим меркам, с лицом как сухая кора и с чешуей, которая на шее шла проплешинами. Он поклонился ей, потом мне, и остановился у самого края дыры.

– Ходэн из Пепельного Крыла, – сказала Аэлла. – Он потерял в этот год двоих внуков. Ходэн, скажи ей сам.

– Я прошу, – сказал старик.

– Что вы просите?

– Погасить, – сказал он просто. – Владычица объяснила, что будет. Я не смогу летать. Не смогу дышать огнем. Останется тело, останется имя, останется мой дом. Я согласен. Я не хочу больше просыпаться и слушать, не кричит ли кто.

Я хотела возразить и не успела.

Аэлла подняла черную руку.

Ничего эффектного не было. Просто из ее ладони в грудь старика пошла нить темного света, тонкая, как леска, и Ходэн замер, а потом медленно, очень медленно опустился на колени. И начал гаснуть.

Я не знала, что это будет так видно.

У драконов в человеческом облике под кожей есть свет. Его не замечаешь, пока он есть: просто кажется, что человек хорошо загорел или что на него откуда-то падает теплый отблеск. Свет уходил из него, как вода уходит из тряпки, сверху вниз, от лица к рукам. Лицо стало серым. Потом руки. Потом отблеск ушел из глаз, и глаза сделались обыкновенные, человеческие, карие.

Старик выдохнул.

И вдруг зарыдал в голос, некрасиво, взахлеб, как рыдают пожилые люди, у которых наконец отпустило то, что держало сорок лет.

– Тихо, – говорит. – Как тихо стало.

Аэлла подошла и положила ему ладонь на голову, и он затих.

– Вот и все, – сказала она мне. – Он жив. Он проживет еще лет двести. Он больше не сгорит, и через него больше нельзя вытянуть огонь из Сердца. Один есть. Осталось шестьсот тысяч.

Я стояла и молчала долго.

– Чего тебе не хватает, чтобы согласиться? – спросила она. – Скажи прямо, не для спора. Я правда хочу знать.

И я ответила прямо.

– Подписи, – сказала я.

– Чьей?

– Их. – Я кивнула на старика, который сидел на камне и вытирал лицо ладонями. – Ходэн попросил сам, и это видно, и я ни на секунду не думаю, что вы его обманули. Но вы собираетесь сделать это со всеми. С теми, кто не просил. С теми, кто спит сейчас в своем гнезде и ничего про вас не знает. С детьми, у которых крылья еще не отросли и которые в тринадцать лет впервые поднимаются над скалой и потом всю жизнь про этот день рассказывают.

– Они не смогут решить, – сказала Аэлла. – Их шестьсот тысяч, и половина из них будет орать «лучше сгореть», потому что так красивее.

– Возможно, – согласилась я. – И это будет их «лучше сгореть», а не наше.

– Ты хочешь провести собрание жильцов во время пожара.

– Да, – сказала я. – Именно этого я и хочу. Потому что после пожара им жить в этом доме, а нам с вами, Алла Ефимовна, не жить. Мы тут обе командированные.

Она посмотрела на меня своими золотыми глазами без зрачков.

Впервые за все время в ее лице появилось что-то неуверенное.

– Я так устала, – сказала она вдруг совсем другим голосом. – Ты не представляешь. Триста лет я одна принимаю решение за всех и одна за него отвечаю, и не с кем даже посоветоваться, потому что они смотрят снизу вверх и ждут, что я скажу. Знаешь, что самое смешное? Я в жизни не хотела руководить. Я хотела на пенсию, дачу и внуков.

– Знаю, – сказала я. – Я тоже хотела в отпуск в октябре.

Мы обе засмеялись, и это был очень нехороший смех, и он быстро кончился.

– Шесть суток, – сказала Аэлла, поднимаясь с ведра. – Точнее, теперь уже пять с половиной. На седьмые сутки все семь потоков встанут в одну точку, и шов разойдется весь. Тогда останутся ровно два варианта: или мы с тобой сводим половины и держим, и через двести лет все повторяется, или я гашу расу и все кончается навсегда. Третьего нет.

– Я поищу.

– Ищи, – сказала она. – Ты мне даже нравишься, хотя это ничего не меняет. Но я скажу тебе одну вещь бесплатно, потому что мне надоело быть сволочью в одиночку.

Она подошла ближе.

– Что бы ты ни придумала, тебе понадобится живой свет. Не огонь, а живой свет: то, из чего вяжут сети и куют цепи. Такие вещи делает один мастер в мире, и это владыка Броннар. Он выковал цепи, которыми меня держали, и после этого закрыл кузни изнутри и не открывал никому шесть месяцев.

– Он откроет мне?

– Нет, – сказала Аэлла. – Он никому не откроет. Он ждет, когда придет тот, кто вернет ему то, что он потерял в ту ночь. Не спрашивай что, я не знаю. Знаю, что не вещь.

Она вернулась к своему ведру и села.

– Иди. Ходэна я оставлю здесь, ему пока нельзя к своим. И вот еще: если надумаешь прийти обратно с готовым третьим вариантом, приходи не с речью. Со схемой. Речи я за триста лет наслушалась.

Наверх я поднималась восемьсот ступеней и всю дорогу считала, чтобы не думать о лице старика в тот момент, когда из его глаз ушел свет.

Гром ждал на Черном гребне, как приказано. Он молча подставил мне плечо на последней сотне ступеней, и я оперлась, потому что притворяться было уже незачем.

Во дворец мы вернулись к полуночи.

Второй разлом открылся в тот день на Соляном озере, посты сработали, вытащили четверых из пяти, пятый был двенадцатилетним, и Мираэль сама принесла мне его имя на бумаге, потому что таково было мое распоряжение: имена приносить лично.

А в кабинете, при одной свече, сидел Игнарий.

Он сидел на моем месте, огромный, ссутуленный, и на столе перед ним лежал осколок стекла с бронзовым донышком.

Пиксель спал у него на коленях.

– Я солгал тебе, – сказал старейший из живущих, не поднимая головы. – Дважды. За первое я уже отвечал, а вот второе.

Он подвинул осколок ко мне.

– Клеймо Броннара настоящее. Но флаконы такой формы, с длинным горлом и толстым дном, он ковал не для себя. Он ковал их всего для одного Крыла, потому что только там нужны сосуды, которые не разъедаются изнутри.

Я взяла осколок и посмотрела на молот в круге.

– Для целителей, – сказала я.

– Для целителей, – подтвердил Игнарий. – Я узнал это донышко в первую же секунду, Императрица. И промолчал, потому что леди Мираэль вытащила из огня больше драконов, чем я убил врагов за тысячу лет, и мне легче было думать на бронзу, чем на нее.