Глава 3. Столп, каблуки и одно последнее сообщение

Арену вырубили прямо в скале, и первое, что я почувствовала на пороге, был не страх, а сквозняк.

Горячий сквозняк тянул от ворот внутрь, как тянет в открытую топку. Ворота были из черного металла, покрытого рунами, и от них шел такой жар, что подошвы моих туфель сделались мягкими на третьем шаге. Я успела подумать, что за эти туфли отдала половину премии за третий квартал, и что премию мне, судя по всему, уже не выплатят.

– Не беги, – сказал Вэйран, шагая рядом. – Багровые читают походку. Побежишь, и они решат, что ты бежишь.

– Я не бегу. Я подгораю.

Мы вошли.

Амфитеатр открылся сразу весь, и у меня перехватило дыхание не от жара, а от масштаба. Каменные ярусы уходили вверх кругами, и на них сидели драконы. Не в человеческом облике. Настоящие, огромные, переливающиеся всеми оттенками красного, багрового и золотого, сложив крылья вдоль спин, и от каждого поднималось марево, как от раскаленного асфальта.

Четыреста, сказал канцлер. Я поверила ему на слово, потому что считать это было все равно что считать людей на стадионе с последнего ряда.

А в центре арены стоял Столп.

Не костер. Не пламя. Именно столп: ровная колонна огня метров двадцати в поперечнике, уходящая вверх, в дыру в скальном своде, и небо над дырой было не синим и не черным, а мутно-белым, будто там кипело молоко.

Воздух дрожал так, что края мира шли волнами.

– Императрица Пламени, – прогремело сверху.

Владыка Кайрен спускался по широкой лестнице, и он был единственным из багровых в человеческом облике: широкоплечий мужчина с багровой гривой, заплетенной в семь кос, в доспехе из чешуи, который на нем сидел так же естественно, как на мне мятая блузка. Лицо у него было простое и открытое, и это меня насторожило больше, чем ледяная физиономия Вэйрана. С открытыми лицами всегда сложнее: за ними может не быть ничего, а может быть все.

– Владыка Кайрен, – сказала я и слегка наклонила голову. Ровно настолько, насколько наклоняют голову равному, у которого ты пришла просить.

– Ты знаешь, зачем ты здесь?

– Мне сказали, я должна войти в огонь.

– Тебе сказали правильно. – Он остановился в трех шагах. От него тоже несло жаром, но другим, сухим, как от нагретого камня. – Багровое Крыло не признает власть, которая не горела. Так было при первой Владычице, так было при Аэлле, так будет при тебе.

– А если я не войду?

– Тогда ты не Владычица, а женщина в чужом венце.

Он сказал это без злобы. Как факт. Как «у нас в договоре пункт четыре».

Я оглядела ярусы. Четыреста пар вертикальных зрачков смотрели на меня, и ни один не мигал.

И я сделала то, что делаю всегда, когда мне выкатывают требование, которое нельзя не выполнить. Я начала выторговывать условия.

– Хорошо, – сказала я громко, так, чтобы слышали ярусы. – Я войду. Но давайте сначала проговорим, что происходит после. Если я выхожу из Столпа живой, что делает Багровое Крыло?

Кайрен нахмурился.

– Признает тебя.

– Признает это слово, а мне нужно действие. – Я подняла руку и стала загибать пальцы, и по амфитеатру прошел шорох, потому что, кажется, никто здесь никогда не загибал пальцы перед четырьмя сотнями драконов. – Первое: Багровое Крыло приходит на Совет и садится. Не стоит в стороне, а садится. Второе: вы даете мне три десятка своих, тех, кто умеет летать быстро, и они выполняют мои поручения три дня. Третье: вы называете мне вслух число ваших сгоревших.

– Девять, – сказал Кайрен сразу и очень тихо.

– Я знаю, что девять. Я хочу, чтобы это число услышали остальные шесть Крыльев. Вслух. На Совете.

Он молчал долго. За его спиной, на нижнем ярусе, кто-то из багровых шевельнул крылом, и по камню пошел скрежет.

– Зачем? – спросил он наконец.

– Затем, что вы шестьсот лет считаете каждый свои потери в одиночку, – сказала я. – И поэтому каждому кажется, что у соседа их меньше и сосед хитрее. Пока вы не сложите цифры вместе, вы будете думать, что воюете друг с другом. А вы не воюете. Вы горите.

Тишина на арене стала другой. Не враждебной. Задумчивой.

– Ты торгуешься перед Столпом, – медленно проговорил Кайрен. – Перед Столпом никто никогда не торговался.

– Все когда-то бывает в первый раз.

– Хорошо, – сказал он. – Три условия. Если выйдешь.

– Тогда еще одно, четвертое, – добавила я. – Совсем маленькое. Мне нужны нормальные ботинки.

Кто-то на ярусах хрюкнул. Хрюк дракона, к вашему сведению, звучит как обвал в карьере.

Я разулась и оставила туфли на камне. Каблуки уже сложились набок, как оплавленные свечи. Босиком по горячему камню было терпимо ровно первые две секунды, а потом стало не терпимо, но идти оставалось недалеко.

Я остановилась в пяти шагах от Столпа.

Вот тут страх наконец пришел. Он приходит всегда с опозданием, страх, он никогда не успевает к началу совещания. Он пришел, когда я увидела, как в огне что-то движется: не языки, не искры, а как будто внутри пламени текла вода, и течение это шло по кругу, ровное и равнодушное.

И в этот момент телефон в кармане платья завибрировал.

Я вздрогнула так, что чуть не влетела в Столп раньше времени.

Три дня без сети. Ноль палочек, ноль надежды, мертвый кусок стекла в кармане. А тут, в пяти шагах от столба огня, экран зажегся сам и показал две палочки.

«Антон: Вероника, ты пропустила созвон. Где отчет?»

«Антон: алло»

«Антон: я не понял, ты вообще на связи?»

«Мама (голосовое, 1:16)»

Я стояла босиком на раскаленном камне перед четырьмя сотнями драконов и смотрела на четыре уведомления, и у меня дрожали руки не от жара.

– Здесь ловит сеть, – сказала я вслух, ни к кому не обращаясь.

Вэйран оказался рядом быстрее, чем я успела обернуться.

– Что ловит?

– Мой мир. – Я показала ему экран, где над строчками горели две тонкие полоски. – Три дня ничего, а здесь есть. Почему?

Канцлер посмотрел на телефон, потом на Столп, и его лицо на мгновение перестало быть витриной холодильника.

– Потому что здесь ткань тонкая, – сказал он. – Столп горит в том месте, где два мира почти касаются. Печать открыла дорогу, чтобы взять тебя, и дорога не закрылась. Возле таких мест твоя вещь оживает. Возле обычного камня она мертва.

– Значит, если я найду еще такое место, я смогу…

– Ты сможешь получить сообщение от человека, который не знает, что ты уже не существуешь, – сказал Вэйран. – Все. Дорога открыта не для тебя. Она открыта для огня.

Я хотела ответить что-нибудь злое, но не стала. Я открыла чат с Антоном и набрала: «Увольняюсь. Причины личные. Не ищите».

Потом посмотрела на голосовое от мамы. Одна минута шестнадцать секунд.

Не прослушала. Не хватило духу. Я знала, что если сейчас услышу ее голос, то не смогу шагнуть в огонь, а шагнуть было надо. Я нажала «отправить» на сообщении Антону, убрала телефон, и в этот момент две палочки сети погасли, будто их и не было.

Восемь процентов.

– Императрица, – окликнул Кайрен. – Столп ждет.

Я подошла к самому краю.

Жар стоял такой, что кожа на лице натянулась, а волосы на руках свернулись и запахли паленым. Я успела подумать одну очень четкую и очень трезвую мысль: «Если печать не сработает, я не почувствую боли. При такой температуре не чувствуют».

И еще одну, совсем не трезвую: «Пиксель, ты только Рите не давайся, она тебя дешевым кормить будет».

Я шагнула.

Боль была мгновенной и абсолютной, как удар по всей поверхности тела разом. Мир вспыхнул белым и погас.

А потом я открыла глаза.

Пламя стояло вокруг сплошной стеной, но не касалось. Оно шло мимо, огибая меня, как вода огибает камень, и между огнем и моей кожей был зазор в палец шириной. Кожа чувствовала жар, но кожа была цела. Волосы, которые еще секунду назад пахли паленым, лежали на плечах целые.

На запястье горела Печать. Не грела: горела, ровно и деловито, и от нее по руке, по плечу, по всему телу шло странное холодное натяжение, будто меня всю затянули в невидимый корсет.

Я стояла в центре огненного столба и слышала внутри него звук. Огонь гудел не хаотично. Он гудел ритмично, на одной ноте, и это было похоже на то, как гудит серверная, если войти в нее ночью.

Я подняла руку и посмотрела на золотую снежинку сквозь пламя.

– Ну хорошо, – сказала я огню. – Работаем.

Я вышла с другой стороны.

Четыреста драконов молчали. Потом первый ярус качнулся вниз, за ним второй, за ним третий, и это было похоже на то, как оседает под собственным весом снежная шапка на крыше. Багровое Крыло склонилось.

Кайрен опустился на одно колено сам, последним.

– Ты горела, – сказал он.

– Я не горела, – поправила я. – В этом весь смысл. Владыка Кайрен, три условия. Совет, тридцать летунов и число вслух.

– Будет.

Я хотела сказать что-то еще, короткое и торжественное, чтобы Тинн потом записал в свой блокнот и это красиво вошло в летопись. Открыла рот.

И вдруг с абсолютной ясностью поняла, что не помню пароль от рабочей почты.

Это было настолько глупо и настолько не к месту, что я даже засмеялась. Пароль, который я вводила по восемь раз на дню шесть лет подряд. Смесь клички кота, номера квартиры и года, когда я закончила университет. Кличка была, номер был, год был. Как они складывались, не было.

– Ерунда, – сказала я сама себе. – Стресс.

Мираэль ждала меня у ворот. Она стояла, скрестив руки, в своем зеленом, и по ее лицу было видно, что она пришла не поздравлять.

– Что ты забыла? – спросила она без предисловий.

Я остановилась.

– Простите?

– Что. Ты. Забыла. – Она произнесла это по слову, как говорят с человеком, который вот-вот упадет в обморок и должен успеть ответить. – Сразу после огня. Каждый раз, когда Печать работает всерьез, она берет плату. Не кровью. Памятью того берега. Того, откуда ты пришла. Так что именно?

Я стояла босиком на теплом камне, с обгоревшими краями подола, и чувствовала, как в животе становится холодно.

– Пароль, – сказала я. – От почты.

– Хорошо, – кивнула Мираэль. – Пароль это дешево. Скажи мне фамилию человека, который писал тебе сегодня.

Я открыла рот.

Антон. Антон, мой руководитель, с которым я шесть лет сидела в одном опенспейсе, у которого дочь ходила в третий класс и звали ее то ли Соня, то ли Саша, у которого была кружка со сколотой ручкой и вечная привычка стучать по столу тремя пальцами, когда он нервничал.

Фамилии не было. Ее просто вынули, как вынимают строку из таблицы, и таблица сомкнулась, будто строки там никогда и не стояло.

– Не помню, – сказала я.

– Вот теперь ты слушаешь, – сказала Мираэль. – Печать это не подарок, девочка. Это счет. Каждый раз, когда ты даешь огню форму, он забирает у тебя кусок формы твоей. И начинает всегда с самого дальнего. С того берега. С дома.

– А потом?

– А потом с ближнего, – просто ответила она и пошла прочь.

В кабинет я вернулась босиком, села в кресло и минут пять смотрела в стену.

Потом, разумеется, взяла телефон и записала в заметки: «Антон. Руководитель. Фамилия забыта после Столпа». Ниже: «Пароль от почты забыт после Столпа». Ниже: «Мама, голосовое 1:16, НЕ ПРОСЛУШАНО. Прослушать при первой сети».

Если я больше не могу доверять своей голове, значит, у меня будет внешняя память. Двенадцать лет назад меня научили: то, чего нет в документе, не существует. Оказалось, это была не корпоративная пошлость, а инструкция по выживанию.

В дверь стукнули. Вошел Тинн, красный от бега, а за ним двое стражей внесли сверток.

Сверток был перевязан серой лентой и лежал на подносе, как ужин.

– Э-это оставили у Северных ворот, – выдохнул Тинн. – Слуга. В серой ткани. Он передал страже и ушел, и его не нашли.

Я развязала ленту.

Внутри, на слое темного шелка, лежал смартфон. Точно такой же, как мой: та же модель, тот же треснувший в углу защитный чехол в мелких царапинах от когтей, который Пиксель точил об него полтора года.

Только экран был разбит вдребезги, лучами от центра, будто по нему ударили чем-то острым.

Я взяла его в руки. Он был холодный. Он был мой: на задней крышке белела наклейка от службы доставки, которую я так и не отодрала.

Под ним лежала записка, написанная человеческим почерком, по-русски, без единой ошибки.

«В мире, где нет связи, ты будешь очень одинока, Вероника Александровна. Не задерживайся. Твой кот ест только премиум, а его осталось на четыре дня».