Глава 2. Субординация
«Значит, соль», — сказал он.
Я стояла у двери переговорной, прижав блокнот к груди, как щит, и не находила ни одного разумного слова. За стеклянной стеной ходили люди, кто-то махнул рукой знакомому, кто-то нёс стопку бумаг. Обычный рабочий день. Только у меня внутри всё стянулось в тугой узел.
«Кирилл Андреевич, — начала я, и собственный голос показался мне чужим. — Я не знала. Честное слово, я понятия не имела, кто вы».
«Я тоже не знал, что моя соседка снизу работает в компании, которую я покупаю, — он наконец позволил себе слабую улыбку, но глаза остались серьёзными. — Мы оба хороши. Садитесь, Вероника. Я не кусаюсь. По крайней мере, до обеда».
Я не села. Осталась стоять, потому что сидя чувствовала бы себя ещё беззащитнее.
«Я хочу, чтобы вы понимали одну вещь, — сказал он, и улыбка ушла. — С этого утра мы с вами не соседи. Здесь, в этих стенах, я ваш руководитель, вы — сотрудник аналитического отдела. Никаких поблажек не будет. Ни от меня вам, ни, надеюсь, от вас мне. Это в наших общих интересах».
«Я и не рассчитывала на поблажки», — ответила я резче, чем собиралась.
Что-то мелькнуло в его лице. Уважение, кажется. Или удивление.
«Хорошо, — кивнул он. — Тогда мы поняли друг друга. Свободны».
Я вышла из переговорной с прямой спиной и ватными ногами. Лена ждала меня у кофемашины, сгорая от любопытства.
«Что он хотел? Ты его знаешь? У тебя такое лицо, будто ты привидение увидела».
«Ничего он не хотел, — соврала я. — Уточнил, из какого я отдела».
Врать я не умею. Лена прищурилась, но, к счастью, зазвонил её телефон, и допрос отложился.
Следующие три дня я потратила на то, чтобы стать невидимкой. Приходила раньше, уходила позже, обедала за рабочим столом, лишь бы не столкнуться с ним в коридоре или, не дай бог, в лифте. Дома было хуже. Дома я каждый вечер поднималась по той же лестнице мимо третьего этажа, слышала, как за его дверью шумит стиральная машина, и не знала, куда деть глаза, если мы встречались у баков. А мы встречались. Он выносил мусор всё в той же растянутой футболке, и это было самое невыносимое — видеть, как человек с чёрной табличкой превращается обратно в обычного Кирилла, стоит ему переступить порог подъезда.
«Вы избегаете меня», — сказал он в четверг вечером, когда мы одновременно оказались у контейнеров. На улице моросило, он держал над головой пакет вместо зонта.
«Я соблюдаю субординацию, — отчеканила я. — Вы сами так велели».
«Я велел не путать работу и подъезд. А не перестать со мной здороваться».
«Здравствуйте, Кирилл Андреевич».
Он усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой.
«На лестнице я для вас просто Кирилл. Мы это ещё в марте выяснили, когда искали соль в холодильнике».
Я хотела сказать что-нибудь колкое, но вместо этого просто молчала, глядя, как капли стекают по его лицу. Всё было бы куда проще, если бы он оказался тем самым зверем из слухов. Если бы он был холодным, надменным, чужим. Но он стоял под дождём с пакетом на голове и смотрел на меня так, будто эти две недели дались ему не легче, чем мне.
«Спокойной ночи, — сказала я и пошла к подъезду. — Сосед».
Проблемы начались в пятницу. Меня вызвали к нему в кабинет — официально, через секретаря, с формулировкой «по рабочему вопросу». Я шла по коридору и репетировала спокойное лицо.
В кабинете, кроме него, был Гладышев — руководитель нашего аналитического отдела, мой непосредственный начальник. Человек, которого я недолюбливала за привычку присваивать чужие идеи. Он сидел в кресле напротив Корсакова с видом кота, добравшегося до сметаны.
«Вероника, — Корсаков указал на стул, и на этот раз я села. — Виктор Сергеевич представил мне квартальный отчёт по эффективности отдела. Там есть аналитическая записка за вашей подписью. Точнее, была за вашей».
Он развернул ко мне монитор. Я узнала свою работу мгновенно — три недели расчётов, мою модель оттока клиентов, мои выводы. Только в графе «автор» стояла фамилия Гладышева.
Кровь ударила в лицо. Я посмотрела на начальника — тот безмятежно улыбался.
«Это командная работа, — вкрадчиво сказал Гладышев. — Вероника, конечно, помогала со сбором данных, но концепция...»
«Концепция моя», — тихо, но твёрдо перебила я.
В кабинете повисла тишина. Корсаков переводил взгляд с одного на другого, и я вдруг с ужасом поняла, в какую ловушку попала. Что бы он сейчас ни решил, любое его слово в мою пользу будет выглядеть как поблажка соседке. А любое слово против — как предательство.
«У вас сохранились черновики? — спросил он ровно. — Промежуточные версии, расчёты, переписка по задаче?»
«Всё сохранилось, — ответила я, глядя ему в глаза. — С датами. Могу прислать за пять минут».
«Присылайте, — он кивнул. — А вы, Виктор Сергеевич, останьтесь. Нам с вами есть о чём поговорить».
Я вышла из кабинета, чувствуя спиной два взгляда — один благодарный поневоле, другой полный тихой ненависти. И только у своего стола, открывая папку с черновиками, я осознала, что первый настоящий удар по мне нанёс не сосед сверху. А человек, с которым я проработала бок о бок два года.