Глава 3. Анонимка
Черновики я отправила за четыре минуты. Все двадцать три файла, с историей правок, с датами, с моими ночными комментариями на полях. Пусть смотрит. Пусть решает. Мне нечего было скрывать, и это оказалось единственной твёрдой опорой в тот день.
Гладышев вышел от Корсакова через сорок минут. Багровый, с поджатыми губами, он прошёл мимо моего стола, не глядя, и заперся в своём кабинете. К вечеру по отделу поползли слухи: генеральный устроил разнос, авторство записки вернули настоящему автору, а Виктору Сергеевичу «настоятельно рекомендовали» пересмотреть отношение к команде. Лена ликовала за нас обеих. Я же не чувствовала ни капли радости — только усталость и странную, гулкую пустоту.
Потому что теперь весь отдел смотрел на меня и думал одно и то же. Любимица нового шефа. Та, за кого он вступился в первую же неделю.
«Соловьёва везучая, — донеслось до меня из курилки, когда я проходила мимо. — Интересно, чем она ему так приглянулась».
Я сделала вид, что не услышала. Но слова эти прилипли, как то кофейное пятно на блузке, которое не отстирывалось.
Он позвонил мне вечером. Не по рабочему телефону — на личный, тот номер, что я дала ему ещё в марте на случай, если снова сорвёт кран.
«Не берите трубку на работе с этого номера, — сказал он вместо приветствия. — Я не хочу, чтобы у вас были из-за меня проблемы».
«У меня они уже есть, — ответила я, стоя у окна своей кухни. Через две плиты перекрытия, где-то надо мной, был он. — Весь отдел уверен, что вы заступились за меня не потому, что я права, а потому, что я вам нравлюсь».
Он молчал секунду дольше, чем следовало.
«А если и то, и другое?» — спросил он тихо.
Я закрыла глаза. Вот оно. То, что висело в воздухе три месяца, между солью и разводным ключом, между табличкой и мусорными баками. То, что мы оба старательно не называли вслух.
«Не надо, — попросила я. — Кирилл, пожалуйста, не надо. Я два года строила эту репутацию. Меня уважают за то, что я делаю, а не за то, кого я знаю. Если между нами что-то будет, всё это рухнет за один день. Люди не запомнят мои отчёты. Они запомнят, что я спала с директором».
«Я не прошу вас ни с кем спать, — жёстко сказал он. — Я прошу вас перестать притворяться, что вам всё равно».
«Мне не всё равно! — сорвалось у меня, и я тут же прикусила язык. — Именно поэтому я и говорю — не надо».
Мы оба замолчали. В трубке было слышно его дыхание и приглушённый гул города за окном — одного на двоих, потому что окна наших кухонь выходили на один и тот же двор.
«Хорошо, — сказал он наконец. — Я услышал вас. Больше не позвоню. Спокойной ночи, Вероника».
Он положил трубку первым. А я осталась стоять с телефоном в руке, и почему-то от того, что он так легко согласился, стало не легче, а во сто крат хуже.
Следующую неделю мы играли в вежливых незнакомцев. Он ни разу не выделил меня на совещаниях, не задержал взглядом, не сказал ни слова сверх необходимого. У баков мы больше не сталкивались — то ли он стал выносить мусор в другое время, то ли я. Я убеждала себя, что так и надо. Что я всё сделала правильно. Что взрослый человек должен уметь выбирать голову, а не сердце.
А в четверг всё полетело в пропасть.
Утром меня снова вызвали в кабинет генерального. На этот раз там сидел не Гладышев, а незнакомая женщина в строгом костюме и с папкой на коленях. Корсаков стоял у окна спиной ко мне и не обернулся, когда я вошла.
«Вероника Андреевна, присаживайтесь, — сказала женщина. — Меня зовут Алла Ивановна, я из службы внутреннего контроля головной компании. У нас к вам несколько вопросов».
«Слушаю», — я села, чувствуя, как ледяная игла проходит вдоль позвоночника.
«В понедельник в отдел кадров поступило заявление, — она раскрыла папку. — Анонимное. О том, что генеральный директор Корсаков Кирилл Андреевич состоит в личных отношениях с сотрудницей аналитического отдела и использует служебное положение в её интересах. К заявлению приложены фотографии. Вы двое у мусорных контейнеров. Вы двое на лестничной площадке. Вы двое вечером у подъезда».
Она разложила снимки на столе веером, как карты. Дождливый четверг. Пакет вместо зонта. Моё лицо, поднятое к его лицу.
«Скажите, Вероника Андреевна, — Алла Ивановна сложила руки поверх папки. — В каких отношениях вы состоите с генеральным директором?»
Корсаков наконец обернулся. И по его лицу — белому, застывшему, с тёмными глазами — я поняла: он готов сказать правду. Всю. Прямо сейчас, при этой женщине, чтобы защитить меня. Даже если это будет стоить ему кресла.
Я открыла рот, ещё не зная, что скажу.