Глава 3. Три ночи

Доступ открылся в ноль часов одну минуту, как он и обещал.

Вероника сидела на полу своей половины аквариума, спиной к дивану, ноутбук на коленях, и смотрела на дерево папок, развернувшееся на весь экран. Шесть месяцев чужой жизни. Переписка, календарь, поручения, вложения, четырнадцать тысяч писем.

Первое, что она сделала, было не про Векшу.

Она вбила в поиск слово «отступные» и нажала ввод.

Двадцать два совпадения. Она открыла все двадцать два подряд, одно за другим, и ни в одном не было почерка Максима Северова. Отступные обсуждали юристы, отступные считала бухгалтерия, отступные поминал Векша в трех письмах разным людям, и каждый раз это была его формулировка, его интонация, его аккуратный шрифт без единой опечатки.

Она проверила еще раз, по датам. Потом по вложениям. Потом по черновикам, которые он забыл удалить.

Ничего.

Вероника закрыла крышку и долго сидела в темноте, слушая, как в стеклянных стенах гудит ветер.

Она искала подвох три ночи. Не потому, что надеялась найти, а потому, что не нашла, и это было невыносимее любой находки. Значит, он не подстраховался. Значит, ни у кого из них нет спасательного круга, значит, они оба в одной лодке, и если лодка тонет, тонут оба.

Она даже поймала себя на том, что зауважала его за это.

Позже она будет вспоминать эти три ночи с особенной злостью. Не за то, что не нашла. За то, что перестала искать.

На второй ночи начались совпадения.

Векша был аккуратен до занудства: каждую встречу заносил в календарь, к каждой прикреплял место, к каждому месту подтягивал карту. Логистика человека, который боится опоздать и еще больше боится, что забудут, как много он успевает.

Три записи легли одна на другую как три отпечатка.

Одиннадцатое февраля, восемнадцать сорок, ресторан «Погреб» на набережной. Четвертое марта, восемнадцать сорок, «Погреб». Двадцать девятое марта, восемнадцать сорок, «Погреб».

Один и тот же ресторан. Один и тот же час. И в графе участника три раза подряд две буквы без должности, без компании, без телефона.

А. П.

Все остальные контакты у него были расписаны полностью: фамилия, имя, отчество, компания, иногда даже пометка, кто чей зять. А тут две буквы.

Вероника выписала их на полях блокнота и обвела дважды.

В семь утра она вышла на кухню с распечатками.

Максим уже стоял у стойки. Турка, две чашки, третий день подряд две, хотя она ни разу не просила. Он положил телефон экраном вниз, когда она вошла.

– Вы не спали, – сказал он.

– Вы тоже.

Она разложила листы на кухонном острове веером, как раскладывают карты.

– Три встречи за полтора месяца. Одно место, один час, один человек. Записан как «А. П.». Больше в его календаре нет ни одного контакта, спрятанного под инициалы.

Максим наклонился над бумагами, опершись костяшками о столешницу.

– Аркадий Тихомиров? – предположил он.

– Нет. – Вероника постучала ногтем по строчке. – Тихомиров у нас Аркадий Ильич. Ваш зам записал бы его полностью, с отчеством, а лучше с должностью и почетным званием, потому что для Векши написать «Аркадий Ильич Тихомиров» это как расписаться в собственной значимости. Он не сокращает больших людей. Он их коллекционирует.

– Тогда кто.

– Антон Прошин. Директор по развитию «Гелиоса». – Она подняла глаза. – Я слышала эту фамилию на вечере впервые в жизни, и мне сразу не понравилось, как ее произносят. А теперь я вижу ее в календаре вашего заместителя три раза подряд, в одном и том же кабаке, в одно и то же время.

Максим выпрямился. Лицо у него не изменилось, но что-то ушло из плеч, как уходит из натянутого троса.

– Он сливает объединенную компанию тем самым, от кого мы прячемся, – сказала Вероника. – Он не под вас копает, Северов. Он копает под нас обоих и продает нас в розницу.

Максим отвернулся к окну. Постоял.

– Через два дня совет директоров утверждает структуру слияния, – сказал он. – С Векшей в правлении. Своими руками впустим «Гелиос» внутрь.

– Значит, за два дня нам нужно доказательство. Не догадки. Документ.

Он налил кофе и поставил перед ней чашку. Она взяла, не глядя, отпила и только на втором глотке поняла, что он не спросил про сахар.

Ресторан «Погреб» оказался местом дорогим и неудобным для наблюдения: подвал, две двери, парковка под козырьком.

Вероника не пошла туда. Она поехала на другой конец города, в промзону, где у бетонного забора стоял вагончик с вывеской «Ильясов, грузоперевозки».

Марат Ильясов возил для «Весты» негабарит семь лет, потом ушел на большие деньги в московский подряд и через год вернулся с четырьмя фурами в лизинге и долгом, который никто не собирался закрывать.

Он налил ей чай в стакан с подстаканником и сел напротив, огромный, в вязаной жилетке поверх рубашки.

– Прошин, – сказал он, и лицо у него сделалось нехорошее. – А я думал, вы про работу.

– Я про работу. Ты с ним имел дело?

– Я с ним имел восемь месяцев простоя и суд, который я выиграл и с которого ничего не получил. – Марат отхлебнул. – Он не жулик, Вероника Сергеевна, в том и беда. Жулика в суд приводишь, и он платит. А этот все делает бумагой. У него на каждый чих приложение, на каждое приложение подпись, и все подписи настоящие. Он просто выстраивает так, чтобы по бумаге должен был кто угодно, только не он.

– Любит бумагу.

– Обожает. – Марат хмыкнул. – Он мне однажды сказал: слово это воздух, Марат Рустемович, а подпись это вещь. Я тогда не понял, что он меня уже съел.

Вероника грела ладони о стакан.

– Он в городе давно?

– С зимы мотается. – Ильясов подумал. – Мои ребята его машину у «Погреба» видели. Не раз.

– Один?

– Не один. – Он посмотрел на нее исподлобья. – С вашими. Ну, то есть не с вашими. С нордовскими. Тот, улыбчивый такой, который всем визитки двумя руками сует.

Она допила чай, потому что уйти сразу было бы невежливо, и еще двадцать минут слушала про лизинг и про то, как у Марата второй год не растет вишня на даче.

У ворот он придержал ей дверь.

– Вы если его прижмете, – сказал он вдруг, – вы не бумагой прижимайте. Он вас на бумаге переиграет, он там живет. Вы его на живом ловите.

В офисе «Норда» пахло так же, как в ее собственном: кофе, тонер, чужие духи от ресепшена.

Векша встретил ее в коридоре и повел показывать этаж с гордостью хозяина, который водит гостей по квартире и рассказывает, где какая розетка.

– Вот тут аналитика, тут я собрал двоих из «Ситилайна», хороших мальчиков. Тут диспетчерская, я ее перестраивал в позапрошлом году, до меня был бардак. Вот, кстати, наша гордость.

Он открыл дверь в переговорную и кивнул на стену, где висели фотографии в одинаковых рамках. Открытия филиалов, ленточки, ножницы, все как везде.

На четырех фотографиях из семи Векша стоял рядом с Максимом, всегда на полшага впереди.

– Меня тут зовут архитектором, – сказал он со скромностью, которую специально сделали заметной. – Максим Андреевич строит фасад, а несущие стены, знаете, кто-то же должен считать.

– И кто вас так назвал?

– Ребята. – Он улыбнулся. – Прижилось.

Вероника посмотрела на его лицо и поняла, что не ребята. Что он придумал это сам, много лет назад, и с тех пор ходит с этим словом, как ходят с орденом под пиджаком, и достает при любом удобном случае.

Тщеславный человек, подумала она. Аккуратный и тщеславный. Это не одно и то же, но у него это срослось.

Она запомнила слово.

В свой офис она заехала после обеда, на полчаса, подписать платежки.

Люда из бухгалтерии встала, когда она вошла, и стояла, пока Вероника не села.

– Люда, сядь.

– Ага. – Люда села и тут же снова встала. – Вероника Сергеевна, я поздравить хотела. Мы все хотели, но никто не решался, вот меня и послали.

– Спасибо.

– Мы там скинулись. – Она поставила на стол коробку, перевязанную лентой. – Не открывайте при мне, а то стыдно.

Вероника открыла, когда та ушла. В коробке лежал набор чашек, шесть штук, дешевых, с золотым ободком, из тех, что покупают в отделе посуды у метро, и открытка, подписанная сорока с чем-то почерками.

Она сидела над этой коробкой минуты три.

Люда одна тянула двоих. Пал Палыч в прошлом году отдавал за операцию жене. Степан год копил на пристройку. И все они скинулись на шесть чашек с золотым ободком, потому что их начальница вышла замуж за человека, из-за которого в позапрошлом году в компании три месяца не индексировали зарплату.

Они ничего не знали. Они просто радовались.

Вероника аккуратно завязала ленту обратно и убрала коробку в шкаф, потому что везти ее в стеклянный аквариум, где живут по контракту, было бы уже совсем невыносимо.

Вечером они сидели вдвоем над третьей распечаткой, и это уже был не разговор двух юрлиц.

Максим ходил вдоль стекла и диктовал, она печатала, потом они менялись, потом спорили до крика над тем, куда пойдет груз в сезонный пик, и оба оказались правы наполовину. Она поймала его на полуслове и закончила мысль. Он поймал ее на цифре и оказался прав, и она сказала «черт» вслух, а он засмеялся, впервые за все время, коротко и почти беззвучно.

– Я не понимаю одного, – сказала она в двенадцатом часу. – Зачем ему это. У него доля, у него зарплата, у него ваша спина, за которой удобно. Он получил бы в объединенной компании больше, чем имел.

Максим остановился.

– Он просил долю, – сказал он. – Три года назад. Пять процентов.

– И?

– И я предложил ему вместо доли премию. Большую. – Он смотрел в стекло, на свое отражение. – Я думал, что делаю щедро. Он взял и поблагодарил.

Вероника подняла голову от экрана.

– Вы откупились.

– Я заплатил, – поправил он.

– Это одно и то же, Северов.

Он ничего не ответил. Только через минуту сказал в стекло:

– Может, хватит уже выкать. Мы третьи сутки не спим за одним столом.

Она подумала секунду.

– Хватит, – согласилась она. – Максим.

– Вероника.

И оба уткнулись в экраны, потому что после этого надо было или замолчать, или сказать что-нибудь, чего никто из них говорить не собирался.

В третьем часу она уснула прямо над ноутбуком, уронив голову на согнутый локоть.

Проснулась оттого, что стало тепло. На плечах лежал плед, тот самый, серый, который она таскала за собой из угла в угол всю неделю. Максим стоял в двух шагах, у стойки, спиной к ней, и работал, будто не он.

Она не стала говорить спасибо. Она просто натянула плед выше и сделала вид, что спит дальше, а сама минут двадцать лежала с открытыми глазами и слушала, как он тихо стучит по клавишам, чтобы не разбудить.

Телефон зазвонил в половине первого ночи.

Игорь никогда не звонил в половине первого. Игорь писал, а если звонил, значит, вопрос не терпел до утра ни одной минуты.

– Не разбудил? – спросил он, и по голосу было слышно, что ему все равно.

– Говори.

– Помнишь, я запрашивал копии вашего пакета и мне сказали про тридцать дней? – Игорь говорил быстро, значит, шел по коридору. – Так вот, сегодня контора выдала заверенную копию. Всего пакета. Всех двадцати документов.

Вероника села.

– Мне?

– Не тебе. – Пауза. – И не мне. Заявка оформлена по доверенности от одной из сторон сделки. Оплачена картой юридического лица. И вот тут интересно, Вероника: не «Гелиоса». Плательщик «Норд».

Она поднялась и посмотрела через стекло туда, где в другой половине аквариума горела одна лампа над стойкой и стоял человек, которому она три ночи подряд не могла найти ни одной причины не верить.

– Кто получал? – спросила она.

– Курьер. – Игорь выдохнул. – Курьер по доверенности, подписанной сегодня утром в приемной «Норда». Копия уже у кого-то на руках, и это не мы.