Глава 2. Правда наедине

Пентхаус, снятый юристами для картинки, оказался стеклянным аквариумом на крыше, где негде было спрятаться даже от собственных мыслей.

Стены прозрачные с трех сторон, потолок высокий, эхо гулкое. Вероника прожила здесь неделю и до сих пор ловила себя на том, что переодевается в гардеробной с закрытой дверью, хотя вокруг на сорок метров вверх не было ни одного окна выше.

За эту неделю она выучила его расписание лучше, чем свое.

Кофе в шесть, турка, никакой машины. Работает стоя, у высокой стойки под окном, и никогда не садится, пока не закончит. В девять вечера уходит на балкон и звонит матери, ровно в девять, минута в минуту, и разговаривает негромко, а возвращается чуть менее закрытым, чем ушел. И ни разу, ни одного раза за семь дней, не зашел на ее половину без стука.

Регистрация была во вторник, в одиннадцать утра, в кабинете, куда их провели через служебный вход. Четыре минуты. Женщина в синем пиджаке говорила про новую ячейку общества, глядя в бумагу, а Вероника разглядывала пятно на потолке и думала, что вот сейчас, вот в эту самую секунду, где-то в базе появляется строка, из-за которой ее девять лет пришиты к чужой фамилии.

Кольцо она сняла в машине и надела обратно только у подъезда.

Сегодня был первый выход в свет. Благотворительный вечер фонда Тихомирова, триста гостей, все с телефонами наготове. Дебют семьи Северовых-Астаховых.

– Не так, – сказал Максим, когда она вышла в холл в изумрудном платье.

Он стоял у зеркала, поправляя бабочку, и посмотрел на нее в отражении, не оборачиваясь. Оценил не платье. Оценил осанку.

– Вы держите дистанцию, как на переговорах. Люди это считывают за секунду. Дайте руку.

– Я не собака, чтобы давать лапу по команде.

– Вы жена, которая ненавидит, но не показывает этого. Разница есть.

Он все же поймал ее ладонь и положил себе на сгиб локтя. Пальцы у него были теплые и сухие, точно такие, как пять лет назад на мокром складском полу, и Вероника разозлилась на себя за то, что вообще это заметила и что помнит.

– Расслабьте плечи, – сказал он. – Улыбайтесь глазами, а не ртом. И перестаньте считать меня врагом хотя бы на три часа.

– Три часа мой максимум, – предупредила она. – Дольше не выдержу.

В машине они не разговаривали. Водитель был чужой, из фонда, и оба это понимали.

За два квартала до места Максим все же сказал, глядя в окно:

– Там будет много людей, которые захотят вас пожалеть. Не позволяйте.

– С чего бы им меня жалеть?

– Вы вышли замуж за конкурента ради денег. Так это выглядит снаружи. – Он повернул голову. – Половина зала будет уверена, что вас продали. Вторая половина, что вы продались. Не спорьте ни с одной. Спорить значит подтверждать.

Она смотрела на его профиль в отсветах фонарей и вдруг поняла неприятную вещь: он не защищает себя. Он объясняет ей, как не поранить себя об этот вечер. И объясняет так сухо, будто читает инструкцию к технике, чтобы она не приняла это за сочувствие.

Зал встретил ровным гулом и вспышками.

Люстры, белые скатерти, аукционные лоты вдоль стены, детский хор фонда, репетирующий за кулисами. На стене висел большой макет хосписа с подписью, сколько собрано и сколько осталось.

Тихомиров нашел их через минуту, будто держал у входа часового.

Грузный старик с цепким взглядом из-под тяжелых век, он двигался медленно, а поворачивал голову быстро, и от этого казалось, что он видит и то, что за спиной. Он обнял Максима как родного, обеими руками, похлопал по лопатке, потом отступил и осмотрел Веронику с ног до головы без всякого стеснения, как осматривают лошадь или картину.

– А говорили, лед и пламя. – Он хмыкнул. – Ну-ка, детки, покажите старику, как воюющие дома мирятся. Красиво покажите. Я люблю смотреть.

Он произнес это добродушно, и в добродушии звенела сталь.

Максим, не меняясь в лице, наклонился и коснулся губами ее виска. Легко, целомудренно, ровно на ту секунду, что позволял ее собственный ультиматум, и на полшага ближе, чем этот ультиматум разрешал.

Вероника заставила себя улыбнуться и сказала тихо, сквозь зубы, для одного его:

– Метр, Северов. Вы нарушили.

– Спишите на форс-мажор. – В уголке его рта дрогнула усмешка. – Старик доволен. Гарантии в силе.

Вечер потек по расписанию.

Она играла лучше, чем ожидала от себя. Смеялась чужим шуткам, держала его под руку, отвечала на вопросы о свадьбе, которую они хотели скромной. Выкупила на аукционе детский рисунок за сумму, от которой Игорь на другом конце зала прикрыл глаза ладонью. Дважды поймала себя на том, что ей почти не противно.

Один раз чуть не провалилась.

Пожилая дама в бархате спросила, как он сделал предложение, и Вероника открыла рот, не имея ни одной заготовки, потому что этот вопрос они не отрепетировали.

– Плохо, – сказал Максим из-за плеча. – Он сделал его отвратительно. В переговорной, при семи свидетелях, и первое, что она мне ответила, было: это шутка?

Дама засмеялась. Вероника тоже. И только потом поняла, что он не соврал ни в одном слове и вытащил ее, не заплатив за это ложью.

Возле буфета она услышала фамилию, которой раньше не слышала в этом городе.

Двое мужчин с бокалами обсуждали, что «Гелиос» прислал сюда своего человека, директора по развитию, некоего Прошина, и что тот весь вечер обходит зал по кругу и с каждым говорит ровно четыре минуты.

– Осторожный, – сказал первый. – Хищник, но осторожный. Такие никогда не бьют первыми, они ждут, пока ты сам сядешь напротив.

Вероника запомнила фамилию, как запоминают номер чужой машины у своего подъезда.

Игорь перехватил ее у аукционного стола, где под стеклом лежали детские рисунки в рамках.

– Ты купила рисунок за триста тысяч, – сказал он без выражения.

– Я купила себе репутацию за триста тысяч. Дешево.

– Не спорю. – Он поправил очки. – Есть разговор посерьезнее. Я запросил у нотариуса копии пакета. Всех двадцати документов.

– И?

– И мне вежливо объяснили, что копии выдают заявителю через тридцать дней после регистрации сделки, таков регламент конторы. – Игорь смотрел не на нее, а на людей вокруг, привычка адвоката. – Через тридцать. Не через три.

Вероника почувствовала легкий холодок между лопатками.

– Это законно?

– Это в рамках. – Он пожал плечами. – Понимаешь, в чем красота. Формально не отказали. Просто отодвинули на месяц. А через месяц сделка уже живет своей жизнью, деньги в обороте, слияние идет, и никто ничего не отматывает назад из-за приложения на четвертой странице.

– Ты думаешь, там что-то есть.

– Я думаю, там всегда что-то есть. – Он наконец повернулся к ней. – Держи лицо, дослушай, и через месяц мы это прочитаем. Раньше не выйдет.

Вероника кивнула и постаралась забыть этот разговор до конца вечера.

Ей это почти удалось.

За кулисами настраивался детский хор фонда. Двенадцать человек в белых рубашках, самому младшему лет семь, и он один пел, глядя не в зал, а в потолок, будто там кто-то есть. Гости притихли. Тихомиров слушал стоя, сложив руки на животе, и лицо у него сделалось простое, домашнее, совсем не банкирское.

Вероника посмотрела на Максима и поймала его на том, что он смотрит не на хор и не на старика, а на нее. Он тут же перевел взгляд обратно на сцену, и она сделала вид, что ничего не заметила.

Все сломалось у колонны.

Она отошла за бокалом воды и услышала за мрамором голос, который узнала сразу, потому что днем этот голос предлагал ей помощь круглосуточно.

– ...год они потерпят, а потом Астахова уйдет с отступными, и региональная сеть останется под Максимом Андреевичем, – говорил Векша кому-то из инвесторов, мягко и убедительно, как говорят о погоде. – Вы же понимаете, весь этот брак красивая обертка. Реальный контроль все равно будет наш.

Вода в бокале дрогнула.

Вероника застыла в тени колонны, и внутри поднялась знакомая холодная ярость, та самая, что вела ее через девять лет войны и три суда. Значит, вот как. Год потерпят. Отступные. Обертка.

Она сосчитала до пяти, поставила бокал и пошла искать мужа.

Максим стоял на выходе к террасе, один, с бокалом, которого не пил. За стеклом лежал вечерний город, влажный и рассыпанный, и оттуда тянуло холодом.

Она встала рядом.

– Правда наедине, – сказала она, глядя вниз, на огни. – Вы обещали. Ваш Векша только что объяснил инвестору, что через год я уйду с отступными, а сеть достанется вам. Это ваш план, Северов? Мой развод прописан в вашей стратегии с самого начала?

Он поставил бокал на перила. Медленно.

И когда повернулся, лицо у него было не виноватое. Злое.

– Нет. Это план Векши, а не мой. И то, что он озвучивает его вслух перед инвесторами, для меня новость хуже, чем для вас.

– Удобно все валить на зама.

– Удобно было бы промолчать, – отрезал он. – Вы дали мне повод. Я мог бы кивнуть, доиграть год и правда забрать сеть. Векша именно этого и ждет: чтобы мы вцепились друг другу в горло и не заметили, как он подгрызает нас обоих. Он давно метит в мое кресло. Ваша ненависть ко мне его лучший инструмент.

Вероника молчала, вглядываясь в него.

Она умела распознавать ложь по микродвижениям, по паузам, по тому, куда уходит взгляд на середине фразы. Его взгляд не уходил. Он держал ее глаза открыто и жестко, и это сбивало с толку сильнее любого оправдания.

– Почему я должна вам верить? – спросила она наконец.

– Не должны, – сказал Максим. – Проверьте.

Он достал телефон, набрал что-то большим пальцем и повернул экран к ней. Сообщение начальнику службы безопасности «Норда»: открыть Астаховой В. С. полный доступ к архиву переписки заместителя Векши Р. Б. за последние шесть месяцев, с полуночи, без ограничений, под мою ответственность.

Он нажал отправить при ней.

– Пароли, письма, календарь, протоколы, – сказал он. – Если найдете хоть строчку про ваши отступные моей рукой, расторгайте брак и забирайте мою долю в неустойку. Вот мое слово.

Он протянул руку. Не для картинки, не для Тихомирова. Для нее. Простое рукопожатие врага, который вдруг предлагал стать союзником.

Вероника смотрела на эту ладонь непозволительно долго.

За стеклом дышал город, внизу гудел зал, где-то запел детский хор, и здесь, на террасе, было очень тихо и очень холодно, и она с ужасом ловила себя на том, что верить ему хочется.

Она пожала руку.

– Договор, – сказала она. – Против Векши. Пока только против него. Это не значит, что мы друзья.

– Это значит, что мы не идиоты, – ответил Максим.

И впервые за неделю она заметила, что у него, когда он почти улыбается, левая бровь чуть выше правой. И тут же разозлилась. Потому что заметила. Потому что запомнила. Потому что за секунду до этого поклялась себе, что не будет.

Они вернулись в зал вместе, под руку, как полагалось.

И у самого входа Вероника увидела то, от чего улыбка на ее лице стала на два тона холоднее.

В дальнем углу, у макета хосписа, стоял Тихомиров. Рядом с ним, склонившись к самому уху старика, говорил Векша. Говорил недолго, секунд двадцать, и все двадцать секунд Тихомиров смотрел через весь зал прямо на нее, не мигая, тем самым цепким взглядом из-под тяжелых век.

Потом кивнул.

И отвернулся первым.