Глава 2. Правда наедине

Пентхаус, снятый юристами «для картинки», оказался стеклянным аквариумом на крыше, где негде было спрятаться даже от собственных мыслей. Вероника прожила здесь неделю и уже знала: Максим варит кофе в шесть утра, работает стоя, говорит по телефону с матерью каждый вечер в девять и никогда — ни разу — не заходит на её половину без стука.

Сегодня был первый выход в свет. Благотворительный вечер фонда Тихомирова, триста гостей, все с телефонами наготове. Дебют семьи Северовых-Астаховых.

— Не так, — сказал Максим, когда она вышла в холл в изумрудном платье. Он поправил бабочку и подошёл. — Вы держите дистанцию, как на переговорах. Люди это считывают. Дайте руку.

— Я не собака, чтобы давать лапу по команде.

— Вы жена, которая ненавидит, но не показывает этого. Разница есть. — Он всё же поймал её ладонь, положил себе на сгиб локтя. Пальцы у него были тёплые и сухие, и Вероника разозлилась на себя за то, что вообще это заметила. — Расслабьте плечи. Улыбайтесь глазами, а не ртом. И перестаньте считать меня врагом хотя бы на три часа.

— Три часа — мой максимум, — предупредила она.

В зале их встретил ровный гул и вспышки. Тихомиров, грузный старик с цепким взглядом, обнял Максима как родного и по-отечески оглядел Веронику.

— А говорили, лёд и пламя, — хмыкнул он. — Ну-ка, покажите, как воюющие дома мирятся.

Максим, не меняясь в лице, наклонился и коснулся губами её виска — легко, целомудренно, ровно на ту секунду, что позволял её собственный ультиматум. Вероника заставила себя улыбнуться и тихо, сквозь зубы, для одного его:

— Метр, Северов. Вы нарушили.

— Спишите на форс-мажор, — так же тихо ответил он, и в уголке его рта дрогнула усмешка. — Старик доволен. Гарантии в силе.

Вечер тёк по расписанию. Она играла роль лучше, чем ожидала от себя: смеялась чужим шуткам, держала его под руку, отвечала на вопросы о «свадьбе, которую они хотели скромной». Дважды поймала себя на том, что ей — почти не противно.

Всё сломалось у колонны, где стоял Руслан Векша — заместитель Максима, человек с улыбкой продавца и глазами ростовщика. Вероника отошла за бокалом воды и услышала за мрамором его голос — вкрадчивый, обращённый к кому-то из инвесторов.

— ...год они потерпят, а потом Астахова уйдёт с отступными, и региональная сеть останется под Максимом Андреевичем. Вы же понимаете, весь этот брак — красивая обёртка. Реальный контроль всё равно будет наш.

Вода в бокале дрогнула. Вероника застыла в тени колонны, и внутри поднялась знакомая холодная ярость — та, что вела её через девять лет войны. Значит, вот как. Год потерпят. Отступные. Обёртка.

Она нашла Максима у выхода на террасу, одного, с бокалом, которого он не пил.

— Правда наедине, — сказала она, встав рядом и глядя на город. — Вы обещали. Ваш Векша только что объяснил инвестору, что через год я «уйду с отступными», а сеть достанется вам. Это ваш план, Северов? Мой развод прописан в вашей стратегии с самого начала?

Он поставил бокал на перила. Медленно. И когда повернулся, лицо у него было не виноватое — злое.

— Нет. Это план Векши, а не мой. И то, что он озвучивает его вслух перед инвесторами, для меня новость похуже, чем для вас.

— Удобно всё валить на зама.

— Удобно было бы промолчать, — отрезал он. — Вы дали мне повод — я мог бы кивнуть, доиграть год и правда забрать сеть. Векша именно этого и ждёт: чтобы мы вцепились друг другу в горло и не заметили, как он подгрызает нас обоих. Он давно метит в моё кресло. Ваша ненависть ко мне — его лучший инструмент.

Вероника молчала, вглядываясь в него. Она умела распознавать ложь по микродвижениям, по паузам, по тому, куда уходит взгляд. Его взгляд не уходил. Он держал её глаза открыто и жёстко, и это сбивало с толку сильнее любого оправдания.

— Почему я должна вам верить? — спросила она наконец.

— Не должны, — сказал Максим. — Проверьте. Я завтра открою вам всю переписку с Векшей за полгода. Пароли, письма, протоколы. Если найдёте хоть строчку про ваши отступные моей рукой — расторгайте брак и забирайте мою долю в неустойку. Вот моё слово.

Он протянул руку — не для картинки, не для Тихомирова. Для неё. Простое, честное рукопожатие врага, который вдруг предлагал стать союзником.

Вероника смотрела на эту ладонь непозволительно долго. За стеклом дышал город, внизу гудел зал, а здесь, на террасе, было очень тихо и очень холодно, и она с ужасом ловила себя на том, что верить ему — хочется.

Она пожала руку.

— Договор, — сказала она. — Против Векши. Пока только против него. Это не значит, что мы друзья.

— Это значит, что мы не идиоты, — ответил Максим, и впервые за неделю она заметила, что у него, когда он почти улыбается, левая бровь чуть выше правой. И тут же разозлилась. Потому что заметила. Потому что запомнила. Потому что за секунду до этого поклялась себе, что не будет.