Глава 3. Ближний круг

Утром Артем положил перед ней на стол ксерокопию журнала пересменки и обвел карандашом одну строку.

— Двадцать два сорок. Принял смену, Р. Дьяков.

Вероника смотрела на подпись. Ровные, крупные, армейские буквы. Она видела эту подпись двенадцать лет, на ведомостях, на актах, на открытке к своему тридцатилетию, где Роман написал ровно четыре слова и подписался так же, как в журнале.

— Позови его, — сказала она.

Роман Дьяков вошел, сел, куда указали, и положил руки на колени. Он не спросил, зачем его звали. Он вообще редко о чем-нибудь спрашивал.

— Роман, где ты был вчера с двадцати двух сорока до двадцати трех двадцати?

— Дома, — сказал он. — В Купчино. Ужинал.

— Здесь стоит твоя подпись.

— Стоит.

— И ты не находишь это странным?

— Нахожу, — сказал Роман. — Только не по той причине, по какой вы.

Вероника ждала. Артем стоял у окна и не вмешивался, и она поймала себя на том, что ей важно, что он не вмешивается.

— Журнал лежит на вахте, — сказал Роман. — Открытый. Я расписываюсь за смену утром, когда прихожу, сразу за все три графы на сутки вперед, потому что вечером я уже не приезжаю, а бумага должна быть заполнена. Так заведено при Андрее Андреевиче. Двенадцать лет так. Об этом знает вся охрана и половина Дома. — Он поднял на нее неподвижные глаза. — Моя подпись в этом журнале не значит, что я там был. Она значит только, что я был утром.

— Это очень удобное объяснение, Роман.

— Да, — согласился он. — Очень. Если бы я хотел вас убить, я бы придумал похуже.

Артем впервые подал голос.

— Кто еще берет мастер-ключ от щитовой?

Роман повернул к нему голову.

— Я. Управляющий ателье. Финансовый директор, у него сейф в цоколе. Вероника Андреевна. И Петр Гаврилович, у него ключ с девяносто восьмого года, я его даже в реестр не вносил, он был раньше реестра.

Стало тихо.

— Спасибо, — сказала Вероника. — Иди.

Роман встал, дошел до двери и остановился.

— Вероника Андреевна. Ваш отец меня из армии вытащил, когда меня оттуда вытаскивать было уже поздно. Я под кого угодно копать буду, но не под этот Дом. Если вам от меня нужно алиби, я привезу вам жену, соседей и чек из «Пятерочки» на четыреста рублей. Но лучше не надо. Мне тогда придется думать о том, что вы обо мне думали.

Он вышел.

Вероника долго смотрела на закрывшуюся дверь.

— Ты ему веришь? — спросила она.

— Пока нет, — сказал Артем. — Но подставить его слишком легко. А то, что легко, обычно и делают.

Три дня он не отходил от нее ни на шаг, и три дня Вероника ловила себя на том, что ищет предлог, лишь бы он оставался рядом дольше.

Он и вправду начал распутывать клубок. Достал списки, поднял записи с камер гаража за неделю, свел два перечня в один: тех, у кого мастер-ключ, и тех, кто видит ее маршрутный лист.

В среду вечером он положил перед ней лист бумаги, на котором было пять строк.

— Круг замкнулся, — сказал он. — Тот, кто резал тормоза, знал две вещи. Внутренний распорядок и ваш вечерний маршрут. Обе вещи вместе знают пятеро.

Вероника прочла вслух, медленно, как читают приговор чужому человеку.

— Роман Дьяков. Глеб Тарасов. Марк Соловьев. Алиса. — Она остановилась. — И Петр Гаврилович.

— И Петр Гаврилович.

— Вычеркни.

— Нет.

Она вскинула на него глаза.

— Он сам вас нанял, Северов. Он приехал ко мне через час после гала-вечера с этой идеей. Он тридцать лет работал с моим отцом. Он был у меня на выпускном. Он нес гроб.

— Все это правда, — сказал Артем ровно. — И ни одно из этого не алиби.

— Вы вообще кому-нибудь верите?

— Нет.

— Это не сила, — сказала она. — Это профессиональное уродство.

— Согласен, — сказал он. — Но я живой, а те, кому я не поверил вовремя, тоже живые. Не всегда получалось наоборот, и вот об этом я жалею.

Что-то мелькнуло у него в лице и ушло, быстро, как рыба под лед. Вероника хотела спросить. Не спросила.

— Один из этих пятерых, — сказала она вместо этого, — смотрел мне в глаза на похоронах отца и обещал беречь как родную дочь.

— Пока не знаю который, — сказал Артем. — Но узнаю. И тогда он больше не подойдет к вам ближе, чем на выстрел.

В четверг были бельгийцы.

Переговоры шли четыре часа, и все четыре часа Артем простоял за ее левым плечом, безмолвный, как мебель. Бельгийцы давили на сроки, потому что Дом второй год выходил из траура и они знали это лучше нее самой. Вероника держала цену. Держала до конца, до последней запятой, и когда старший из них наконец засмеялся и протянул руку, у нее свело левую икру от того, что она четыре часа простояла в одной позе, не позволив себе переступить.

Когда бельгийцы ушли, она села. Просто села, где стояла, на край стола, и закрыла глаза.

— Хорошо, — сказал Артем.

— Что хорошо?

— Вы. — Он собирал со стола бумаги. — На третьем часу они дважды меняли цифру в одну и ту же сторону, а вы дважды промолчали. Многие в этот момент начинают говорить. Вы молчали ровно до тех пор, пока они не заговорили сами. Так работал ваш отец?

Вероника открыла глаза.

— Так работал мой отец, — сказала она медленно. — Откуда вы знаете, как работал мой отец?

Пауза была короткая. Меньше секунды. Но она была.

— Читал интервью, — сказал Артем.

— Он не давал интервью.

— Значит, слышал от Петра Гавриловича.

Он сказал это спокойно, не отводя глаз, и продолжил складывать бумаги, и все было гладко, и именно эта гладкость легла ей поперек горла, как рыбья кость.

В коридоре ее подкараулил Глеб Тарасов.

Он стоял у окна с папкой под мышкой и вид имел человека, который стоит тут не первый час и уже дважды уходил.

— Вероника Андреевна. Две минуты.

— Глеб, у меня был четырехчасовой марафон.

— Я знаю. Я слышал. Я поэтому и жду. — Он поправил очки. — Страховка коллекции. Полтора года назад центральный камень «Северного сияния» был застрахован на сумму, которой он не стоит по каталогу. Ни по одному каталогу. Я говорил об этом Андрею Андреевичу, он сказал, что так надо. Я тогда не спорил.

— И что вы хотите от меня?

— Я хочу, чтобы кто-нибудь мне объяснил, что значит «так надо», — сказал Глеб, и голос у него сорвался на неприятную высокую ноту. — Потому что я подписывал эти бумаги. Своей рукой. И если однажды придут спрашивать, спросят с меня, а не с покойного.

Вероника посмотрела на него. Гладкий, потный, немолодой человек, который боялся не за Дом, а за себя, и не скрывал этого, и в этом была почти честность.

— Соберите все, что у вас есть по этому камню, — сказала она. — Все. Договоры, оценки, проводки, переписку. И положите мне на стол.

— К понедельнику?

— К понедельнику.

Глеб кивнул, торопливо, с облегчением, и почти побежал по коридору, прижимая папку к животу.

Артем смотрел ему вслед.

— К понедельнику он не принесет, — сказал он.

— Почему?

— Потому что он боится не бумаг. Он боится того, что в них.

Вечером он повез ее домой, в квартиру на верхнем этаже дома у Таврического сада, и остался.

Он привез с собой сумку, из которой выкладывались вещи, каких не бывает у референтов. Цилиндры замков в заводской смазке. Моток провода. Плоские серые коробочки с двусторонним скотчем. Он снял старый замок и поставил новый, потом второй, потом врезал в косяк стальную планку и прикрутил ее шестью саморезами, и делал это быстро, молча, как человек, который делал это сотни раз в чужих квартирах.

Вероника варила кофе и слушала, как он ходит из комнаты в комнату.

— Иди сюда, — позвал он из кабинета.

Он снял с торца книжного шкафа декоративную панель. Под ней, в нише, стояла плоская белая коробка с четырьмя рядами тумблеров и крохотным экраном.

— Смотри и запоминай, — сказал он. — Это не игрушка, и я не хочу, чтобы ты потом искала инструкцию. Четыре контура. Первый, периметр: входная дверь, балкон, окна кухни. Второй, движение внутри: гостиная и спальня. Третий, тревожная кнопка, вот она, дублируется на брелоке и у изголовья. Четвертый, ночной, только коридор и прихожая, чтобы ты могла ходить и не поднимать сирену.

— Зачем мне это знать? Ты же будешь смотреть.

— Я буду смотреть, — согласился он. — Но однажды меня может не быть рядом, и тогда ты должна знать свой дом лучше, чем тот, кто в него войдет. — Он закрыл панель. — Это чтобы ты знала, что тебя видят. Всегда.

— Всегда, — повторила она.

Она варила кофе, слушала, как он ходит по квартире, и думала, что впервые за год не запирает спальню на ключ от собственного страха.

— Все чисто, — сказал Артем, входя на кухню. — Замки я сменил. Датчики поставил. Сегодня можешь спать спокойно.

— А ты?

Это вырвалось раньше, чем она успела прикусить язык.

Он остановился.

Между ними снова натянулась та самая леска, тонкая, звенящая. Вероника стояла так близко, что видела, как бьется жилка у него на виске. Артем поднял руку, будто хотел убрать прядь с ее лица, и замер на полпути.

— Вероника, — глухо сказал он. — Есть вещи, которых ты обо мне не знаешь.

— Так расскажи.

— Не могу. Пока не могу.

— Пока. — Она усмехнулась. — Знаешь, сколько раз я слышала это слово за год? «Пока не время, Ника». «Пока не забивай голову, Ника». Каждый мужчина в этом городе считает, что у него есть право решать, когда мне пора.

— Я не решаю, когда тебе пора, — сказал Артем. — Я решаю, когда мне можно.

Он отступил первым. Впервые не она, а он.

Телефон в его кармане завибрировал, и он вышел с ним на балкон, притворив за собой дверь, и Вероника осталась одна, с колотящимся сердцем и обидой, которой не хотела поддаваться.

Сильные не обижаются, повторила она себе. Сильные задают вопросы.

Она посмотрела на его сумку, оставленную на стуле у стола. Обычную, темную, всегда при нем.

И не полезла в нее. Не потому, что не хотела. Потому что у нее в этот момент зазвонил домофон: консьержка Ирина Павловна сказала, что днем приносили заказное, а ее не было, и оно лежит в ящике, и хорошо бы забрать до утра, а то у нее смена кончается.

Вероника спустилась вниз босиком, в халате, с ключиком от ящика.

Заказного в ящике не было.

В ящике лежал плоский конверт из плотной коричневой бумаги, без марки, без штемпеля, без адреса. Только ее имя, напечатанное на принтере, посередине: Ланской В. А.

Она поднялась к себе, села за кухонный стол и вскрыла его ножом для писем.

Внутри были фотографии. Шесть штук.

Вот она выходит из ателье на Большую Морскую. Вот садится в машину, и Роман придерживает ей дверь. Вот она в кофейне у Мойки, одна, смотрит в телефон. Вот на набережной у Летнего сада, месяц назад, в сером пальто, с телефоном, прижатым к уху, и она помнит этот звонок, скучный, про поставку из Антверпена.

Все снимки были сделаны издалека и чуть сверху. С того ракурса, с какого людей видят, когда за ними следят.

Пятая фотография была сделана позавчера ночью, на набережной, под дождем, у смятой машины. Вероника в его пиджаке. Артем рядом.

Вероника перевернула ее.

На обороте, шариковой ручкой, аккуратно, без нажима, было выведено одно предложение:

«Он смотрит на вас дольше, чем нужно смотреть на работу».

За стеклом балконной двери, спиной к ней, стоял Артем и говорил в телефон.