Глава 2. Тормоза
За две недели Вероника успела возненавидеть три вещи: тишину в опустевшем ателье после полуночи, вкус остывшего кофе и то, как невыносимо спокойно Артем Северов открывал перед ней двери.
Он был везде и нигде одновременно. Стоял в двух шагах за левым плечом, когда она вела переговоры. Молча ставил перед ней еду, когда она забывала есть. Проверял машину прежде, чем она садилась, и делал это так буднично, будто просто придерживал дверцу.
За четырнадцать дней он не задал ни одного лишнего вопроса и не сказал ни одного лишнего слова, и это раздражало Веронику сильнее всего. Она привыкла читать людей насквозь. Его прочесть не получалось.
Хуже того, читал он.
В понедельник, когда она в третий раз за утро уронила ручку, он положил перед ней новую, потолще, и убрал старую, не сказав ни слова про то, что у нее дрожат руки. Во вторник, ровно в двенадцать сорок, он вышел из кабинета за минуту до того, как она открыла ящик стола, где под бумагами лежал блистер, и вернулся через две минуты, когда таблетка была уже проглочена и запита водой из графина. Никто в Доме не знал про эти таблетки. Врач выписал их после похорон, сказав про аритмию и переутомление, и Вероника носила их в ящике так, как носят стыд.
В среду она не выдержала.
— Вы всегда так смотрите на людей? — спросила она, не поднимая головы от эскизов.
— Как?
— Будто просчитываете, с какой стороны на меня удобнее напасть.
— С правой, — тут же ответил он. — Вы правша, но поворачиваетесь всегда через левое плечо. И садитесь спиной к окну. Плохая привычка.
Вероника наконец подняла глаза. Он не улыбался.
— Обычные референты таких вещей не замечают, Северов.
— Обычные референты работают на обычных женщин.
Что-то в воздухе между ними натянулось, тонко и опасно, как леска. Вероника отвела взгляд первой, снова первой, и уткнулась в эскиз, которого уже не видела.
В четверг она поймала себя на том, что перед выходом из кабинета поправляет волосы. И разозлилась так, что до вечера разговаривала с ним только через Лизу.
Лиза от этого страдала.
— Вероника Андреевна, — сказала она в пятницу, ставя на стол кофе, — он же не виноват.
— Кто?
— Артем Игоревич. Он с семи утра здесь. Он проверил обе машины, обошел два этажа и переставил вашу вазу от окна, потому что от вазы на подоконнике вас видно с улицы. Он даже цветы полил. — Лиза помялась. — Он хороший.
— Он нанятый, Лиза. Это разные вещи.
Лиза кивнула и вышла, а Вероника посмотрела на переставленную вазу и впервые подумала, что за год никто в этом Доме не заметил, что ее видно с улицы.
В тот же день, после обеда, приехал Петр Гаврилович.
Он приезжал раз в неделю, без предупреждения, всегда с чем-нибудь съедобным, и каждый раз охрана пропускала его мимо журнала, потому что записывать Петра Гавриловича в журнал было все равно что записывать стену.
— Ника. — Он поставил на стол коробку с пастилой из лавки на Караванной, той самой, куда ее водил отец. — Ты бледная. Ты вообще ешь?
— Ем.
— Врешь. — Он взял ее под локоть и повел к окну, к серому свету и мокрым крышам. — Ну, рассказывай. Как мой мальчик? Не мешает?
— Ваш мальчик переставил мою вазу.
— Значит, работает. — Петр Гаврилович засмеялся мягким рассыпчатым смехом. — Он мне понравился. Знаешь, чем? Не суетится. Такие в молодости мне жизнь спасали, я знаю породу. Ты его слушайся, Ника. Хотя бы месяц. Потом можешь выгнать, я слова не скажу.
— Я подумаю.
— Подумай. — Он глянул на нее сбоку, и глаза у него были добрые, влажные, старые. — Ты сегодня опять до ночи в мастерской?
— До двух, наверное. Оправу надо закрыть до среды.
— Ох. — Он покачал головой. — А потом домой через мост, по холоду. Ты хоть шарф надень. Мне однажды придется отвечать перед Андреем за то, как я тебя тут берег.
Вероника улыбнулась ему. Впервые за день по-настоящему.
— Вы меня бережете, Петр Гаврилович.
— Как родную дочь, — сказал он и погладил ее по плечу.
В ту ночь они задержались в мастерской на Большой Морской дольше обычного.
Ателье внизу давно закрылось, охрана сменилась, и весь дом стоял пустой и гулкий. Вероника склонилась над эскизами новой оправы, а Артем сидел напротив, в круге настольной лампы, и, она чувствовала, наблюдал за ней.
— Что вы там видите, — сказала она, не поднимая головы.
— Что вы третий час рисуете одну и ту же линию.
— Это разные линии.
— Это одна и та же линия, — сказал он спокойно. — Вы не работаете. Вы сидите тут, потому что дома вам страшнее.
Она положила карандаш. Очень аккуратно, чтобы не швырнуть.
— Вы забываетесь.
— Забываюсь, — согласился он. — Поедем. Я отвезу вас, поднимусь, проверю квартиру, и вы наконец ляжете.
Она хотела сказать что-нибудь холодное и уничтожающее. Вместо этого встала и пошла к лифту, и всю дорогу вниз злилась на себя, потому что он был прав, и потому что за две недели он оказался первым человеком, который сказал ей это вслух.
В гараже он, как всегда, обошел машину. Присел у переднего колеса, посветил телефоном под днище, заглянул в арки. Вероника стояла и смотрела, скрестив руки.
— Каждый раз, — сказала она. — Не надоело?
— Надоест, когда однажды найду.
Он не нашел. Позже он будет вспоминать эту минуту чаще любой другой минуты своей жизни, потому что смотрел не туда. Он смотрел под днище, где ставят метки и прикручивают лишнее, а надо было смотреть в магистраль, туда, где ничего не прикручивают, а только отнимают.
Улицы были мокрыми и пустыми. Дождь заштриховал стекла, фонари расплывались желтыми кляксами, дворники ходили с тем сонным скрипом, от которого хочется закрыть глаза.
Вероника откинулась на сиденье и почти задремала. Они прошли Дворцовую, вывернули к Марсову полю, поднялись на Троицкий мост, и черная вода легла под ними с обеих сторон, широкая, ровная, с дрожащим золотом на том берегу.
На съезде с моста, там, где дорога уходит вниз, к набережной, она почувствовала, что машина едет как-то не так. Слишком быстро. И слишком ровно, без рывков.
— Почему мы не тормозим?
Она открыла глаза.
— Потому что тормозов нет, — очень спокойно сказал Артем, и это спокойствие было страшнее любого крика.
Впереди черной стеной поднималась Нева. Ограждение набережной летело навстречу, гранит, чугун, столбы фонарей, отбойник, за которым не было ничего.
Вероника вцепилась в дверь, но не закричала. Горло свело.
А Артем работал.
Он сбросил передачу, и двигатель взвыл на разрыв. Вывернул руль, уводя тяжелую машину от парапета вбок, вдоль набережной, а не поперек. Коротко, рывками, потянул ручник, гася скорость по частям, чтобы не сорвать задние колеса на мокром. Раз, отпустил. Раз, отпустил. Он не смотрел ни на нее, ни на воду. Он смотрел на асфальт в тридцати метрах впереди и выбирал, обо что ударить.
Мир завертелся. Фонари, дождь, стена дома, витрина, чугунная решетка. Их развернуло, ударило боком о бордюр, протащило по мокрому асфальту с длинным железным визгом и наконец остановило в метре от витрины закрытого магазина.
Двигатель заглох. Стало тихо. Только дождь стучал по крыше да где-то в моторном отсеке капало.
Вероника обнаружила, что все еще сжимает его рукав. Пальцы не разжимались.
Артем не стал их отнимать. Он сидел, держа руки на руле, и она видела, как под кожей на виске бьется тонкая синеватая жилка, часто, безостановочно, будто отдельно от него.
— Целы? — спросил он наконец.
— Да.
— Точно? Шея. Голову вело?
— Артем. — Она разжала наконец пальцы. — Я цела.
Он кивнул и вышел под дождь. Обошел машину, присел у переднего колеса, сунул руку куда-то вглубь и вынул ее черной. Понюхал пальцы. Вытер о брюки за сто тысяч, не заметив.
Вероника вышла следом, потому что сидеть в этой коробке было невозможно.
— Тормозная магистраль, — сказал он, не поднимаясь. — Ее подрезали. Не до конца, а на треть. Чтобы жидкость ушла не сразу, а под нагрузкой. На спуске. — Он выпрямился. — Если бы мы поехали через Литейный, оно бы отказало на прямой, и я бы просто встал на ручнике посреди пустой улицы. Тот, кто резал, знал, что мы поедем через Троицкий.
— Это знала только я.
— И тот, кто читает ваш маршрутный лист. — Он посмотрел на нее. Дождь стекал по его лицу, темные волосы прилипли ко лбу. — Вероника Андреевна, кто в Доме видит ваш маршрутный лист?
Она открыла рот. И медленно закрыла.
Пятеро. Ровно пятеро, как с мастер-ключом от щитовой.
Ее затрясло. Не от холода, хотя было холодно, и не от страха, хотя было страшно. Затрясло оттого, что до этой минуты угроза была голосом в темноте, чем-то театральным, почти ненастоящим, а теперь она была вот этой смятой дверью, вот этим черным пятном на его пальцах и вот этим метром до витрины.
— Отец погиб так же, — вдруг сказала она, сама не понимая, зачем говорит это чужому человеку. — Год назад. Съехал с трассы под Выборгом, ночью, один. Официально уснул за рулем.
Артем молчал.
— Он не спал за рулем ни разу в жизни, — сказала Вероника. — Он вообще почти не спал. Он мог рисовать оправу до четырех утра и в семь стоять в ателье. Я говорила это следователю. Я говорила это Петру Гавриловичу. Я говорила это всем, кто соглашался слушать, а потом перестала, потому что по лицам видела, чем это выглядит со стороны. Дочь не может смириться. Дочь ищет виноватых. Дочь надо пожалеть и увести к окну.
Она замолчала, злясь на себя за то, что сказала слишком много.
Артем снял пиджак и накинул ей на плечи. Без галантных слов, просто закрыл от дождя, как закрывают от ветра приборы.
— Теперь верю я, — сказал он тихо.
Она посмотрела на него снизу вверх. В серых глазах не было сейчас ни насмешки, ни расчета, только что-то, от чего у нее сжалось в груди совсем не от страха. Впервые за год она почувствовала, что стоит не одна против всех.
Это было опаснее подрезанных тормозов. И она это понимала.
Эвакуатор приехал через сорок минут. Другой водитель, вызванный Романом, увез Веронику домой. Артем остался.
Он стоял у разбитой машины, в мокрой рубашке, и слушал в трубке недовольный голос заказчика.
— Докладывай. Что с объектом?
— Объект цел, — ответил он и сам поморщился от этого слова. Еще две недели назад оно ложилось на язык легко, как ложится инструмент в руку. Теперь цеплялось. — Покушение подтверждаю. Тормозная магистраль подрезана в гараже Дома. Работает кто-то из ближнего круга, знавший маршрут.
— Господи, — сказали в трубке, и голос был теплый, грузный, отеческий, по-настоящему испуганный. — Как она?
— Держится.
— Девочка моя. — Пауза. — Ты молодец, Артем. Ты сегодня заработал все, что я тебе плачу.
— Дайте мне список всех, у кого был доступ к гаражу за последние сутки, — сказал Артем. — И журнал пересменки караула.
— Не увлекайся, Северов. — Тепло из голоса ушло ровно на одну фразу, а потом вернулось. — Твое дело сторожить, а не расследовать. Расследовать буду я, у меня для этого есть люди. И держи дистанцию, мой мальчик. Ты там не жениться приехал.
Артем смотрел на темные окна дома через реку, за одним из которых сейчас засыпала или не засыпала женщина в его пиджаке.
Он должен был ответить «принято». Должен был согласиться и забыть тепло ее пальцев на своем рукаве.
— Принято, — сказал он.
И впервые за пятнадцать лет службы понял, что соврал не заказчику. Соврал себе.
Список ему не дали.
Но в четыре утра он вернулся в гараж Дома Ланских своим ключом, сел к монитору в каморке охраны и открыл журнал пересменки за прошедшие сутки.
С двадцати двух сорока до двадцати трех двадцати гараж оставался под одной камерой и без живого глаза. Сорок минут в сутки, единственные сорок минут, когда сюда можно войти и не встретить никого. Именно в эти сорок минут кто-то лег на бетон под ее машиной и провел ножом по трубке ровно на треть.
А в графе «принял смену» за эти сорок минут стояла одна подпись.
Роман Дьяков.