Глава 2. Вторая жизнь

Она не поехала домой.

Позже ей будет стыдно за это больше, чем за что-либо: не за то, что стояла как истукан, а за то, что первым делом сделала — села в такси и назвала адрес гостиницы у площади Горького. Как будто это она виновата. Как будто это ей надо прятаться.

В номере пахло химией и чужим сном. Марина села на край кровати в пальто, не разуваясь, и просидела так сорок минут, глядя на телефон.

«Малыш, я на объекте до утра».

Малыш. Он называл её так с двадцати двух лет. Оказывается, этим словом можно ударить.

В час ночи она встала, повесила пальто, умылась ледяной водой и открыла ноутбук. Не потому что стала сильной. Потому что альтернативой было выть, а Марина Северцева не выла даже на похоронах отца.

Она начала с малого — с того, что было под рукой у любой жены, которая никогда не проверяла мужа: общий облачный диск. Они завели его лет семь назад, чтобы не терять фотографии. Андрей туда почти не заходил, он вообще был равнодушен к технике, и это равнодушие сейчас его продавало.

Папка «Работа». Внутри — сканы. Договор аренды квартиры в Казани. Улица Достоевского, шестьдесят четыре квадрата, три года назад. Оплата — с его карты, той самой, зарплатной, с которой он «переводил на подрядчиков».

Марина смотрела на цифры и удивлялась тому, как спокойно они читаются. Восемьдесят тысяч в месяц. Тридцать шесть месяцев. Она в уме умножила и получила сумму, на которую они с Андреем два года назад не поехали в Черногорию — «Марин, ну не потянем, объект встал».

Дальше было проще, потому что дальше был интернет, а мужчины, которые двадцать лет подряд не меняют пароль, заслуживают всего, что с ними случится.

Соцсети женщины нашлись за одиннадцать минут. Вика. Виктория Панина, тридцать один год, Казань, преподаватель фортепиано. Фотографии выложены открыто — ей же нечего скрывать, у неё нормальная жизнь.

Вот она с животом на фоне казанской набережной. Подпись: «Ждём нашего мужчину». Дата — четыре года назад.

Четыре года назад Марина лежала в областной больнице после второй неудачной попытки ЭКО, и Андрей сидел рядом на стуле, держал её за руку и говорил: «Марин, ну не судьба, значит. Нам и вдвоём хорошо. Мы с тобой уже семья».

Он сказал это, зная, что в Казани у него растёт живот.

Марина встала, дошла до окна и очень аккуратно, придерживая, открыла его. Холод резанул по лицу. Внизу мигал светофор на пустом перекрёстке — жёлтый, жёлтый, жёлтый. Никого. Ни одной машины. Он честно предупреждал пустоту.

Она вернулась к ноутбуку.

Мальчика звали Тимофей. Тимоша. Три года и два месяца. Есть фотография из роддома — Андрей в синем халате, счастливый до глупости, держит свёрток и смотрит в камеру так, что хочется отвернуться.

Она листала дальше. Первый Новый год. Первые шаги на видео. Ёлка. Море — Анапа, два года назад, август. Тот август, когда Андрей уехал «на объект в Новый Уренгой» и звонил оттуда каждый вечер, жаловался на комаров и мошку.

На фото он загорелый, в дурацкой панаме, держит сына на плечах, и Вика смеётся, а подпись: «Мой большой ребёнок и мой маленький».

Марина закрыла глаза.

Странно, но больнее всего оказались не пляж и не роддом. Больнее всего — обычная фотография из кухни. Вика сняла его со спины: Андрей у плиты, в фартуке, помешивает что-то в кастрюле. Подпись: «Суббота. Готовит свой борщ. Не подходить».

Андрей не готовил. Восемнадцать лет он не готовил вообще ничего. «Марин, у меня руки не оттуда». Она варила ему борщ каждую вторую субботу восемнадцать лет.

Он умел. Он просто не хотел — для неё.

Вот тут её и накрыло. Она сползла на пол между кроватью и тумбочкой и наконец завыла — тихо, зажимая рот ладонью, как воют женщины в гостиницах, чтобы не услышали за стеной.

Плакала она минут пятнадцать. Потом встала, высморкалась, выпила воды и посмотрела в зеркало на опухшее красное лицо сорокаоднолетней женщины, которую восемнадцать лет использовали как декорацию.

— Ну здравствуй, — сказала она себе. — Ты хоть кто?

Вопрос завис в номере.

Марина Северцева. Главный экономист. Жена. Хозяйка дома, в котором каждую вещь выбирала сама, потому что ему было всё равно. Женщина, которая варила борщ, гладила рубашки, не задавала вопросов, верила в командировки и восемнадцать лет складывала себя в аккуратную коробочку, чтобы никого не стеснять.

Она вдруг поняла ужасное. Она не могла вспомнить ни одного своего желания за последние десять лет. Ни одного. Только «нам», «мы», «Андрею надо».

Он не украл у неё мужа. Он украл у неё её саму.

В шесть двадцать утра телефон вздрогнул.

«Доброе утро, малыш. Всё, освободился. Дома тебя жду в среду, соскучился ужасно. Купил тебе твой чай, тот самый».

Марина смотрела на экран, и внутри у неё что-то очень медленно, с хрустом, вставало на место.

Он купил ей чай.

Восемнадцать лет он покупал ей чай, чтобы она молчала. И она молчала.

Она набрала ответ. Стёрла. Набрала снова.

«Соскучилась. Целую. До среды».

Отправила и почувствовала абсолютно новое, незнакомое, страшноватое чувство. Не боль. Не обиду.

Азарт.

До среды было два дня. За два дня в Казань ходило шесть поездов.

Марина закрыла ноутбук, села на кровать очень ровно, как сидела всю жизнь, и впервые за восемнадцать лет спросила себя не «что мне делать», а «чего я хочу».

Ответ пришёл мгновенно, и он ей самой не понравился.

Она хотела посмотреть в глаза той, которая варила ему борщ по субботам.