Глава 3. Коробка из-под кроссовок

В пять сорок Аня включила чайник, и он загудел так же, как гудел все эти годы.

Артем вышел на кухню в шортах, помятый, с отпечатком подушки на щеке. Сел. Уставился в стол.

Она поставила перед ним овсянку и банан.

– Мам, – начал он.

– Ешь.

Он ел. Она стояла у окна и смотрела на двор, где дворник скреб последний снег с бордюра.

Ночью она не спала ни минуты. Она проиграла в голове все, что могла бы сказать. Как она в две тысячи девятнадцатом брала микрозайм под двести процентов. Как в двадцатом году продала бабушкино кольцо, чтобы оплатить сборы. Как в двадцать третьем на нее орал заведующий, потому что она третий раз просила подмену.

Она могла вывалить это все на пустой желудок шестнадцатилетнего мальчика. И он бы заплакал, и извинился, и через год возненавидел ее за то, что она заставила его это чувствовать.

– Тебя спросят, – сказала Аня, не оборачиваясь. – Я не буду мешать.

Артем перестал жевать.

– Только к тому дню ты будешь знать все, а не половину, – сказала она. – Обе половины, Тем. И его, и мою. Дальше выбирай.

Он молчал.

– Опоздаешь, – сказала она.

Он ушел. В прихожей хлопнула дверь, потом на лестнице загремели ключи, потому что он всегда ронял ключи.

Аня допила его чай, потому что свой заварить не успела.

Потом сняла с антресоли коробку из-под кроссовок и высыпала ее в пакет из Пятерочки.

Тамара Игнатьевна принимала над магазином сантехники, во второй двери направо, в кабинете, где на стене висел календарь за прошлый год. Ей было под шестьдесят, и говорила она так, будто отпускала лекарства по рецепту.

– Ставьте на стол, – сказала она про пакет.

Аня поставила. Из пакета вывалились квитанции.

– Так. Судебный приказ есть?

– Что?

– На алименты. Вы взыскивали?

– В четырнадцатом году, – сказала Аня. – Мировой судья. Четверть заработка.

– Копия?

Аня нашла ее в третьей кучке, серую, с оторванным углом.

Тамара Игнатьевна читала минуту, надев очки.

– Хорошо. Приказ живой. Производство возбуждали?

– Возбуждали. Потом приставы прислали бумагу, что окончено, невозможно взыскать. Я больше не ходила.

– Почему?

Аня посмотрела в окно.

– Потому что я работала.

Юрист кивнула так, как будто слышала этот ответ триста раз.

– Теперь по существу. Ваш бывший супруг утверждает, что платил. Показывал переводы?

– Показывал. Двадцать восьмого числа, десять лет.

– Назначение платежа какое?

– Подарок, – сказала Аня. – Там мелким шрифтом написано: подарок.

Тамара Игнатьевна сняла очки.

– Запомните это слово, – сказала она. – Оно стоит миллион.

– В смысле.

– В прямом. Есть исполнительный документ, есть депозит приставов, есть порядок. Если человек переводит деньги мимо этого порядка, без назначения алименты, суды такие суммы в счет алиментов не засчитывают. Их квалифицируют как дар. Он дарил ребенку подарки, а алименты не платил. Это две разные истории, и юридически они не пересекаются.

Аня сидела очень прямо.

– То есть он...

– То есть он двенадцать лет копил себе доказательство, – сказала Тамара Игнатьевна, – которое в суде работает против него. Он думал, что копит доказательство заботы. А накопил признание того, что знал о ребенке, имел деньги и не платил по приказу.

За стеной шумела вода в трубе. Кто-то в магазине проверял смеситель.

– Что дальше, – сказала Аня.

– Дальше идете к приставам. Пишете заявление о возобновлении и о расчете задолженности. Он расчет сделает по статье сто тринадцатой: если должник не подтвердил доход, считают по средней зарплате по стране за весь период. За двенадцать лет получится сумма, от которой вам станет нехорошо.

– Сколько примерно.

– Миллион с чем-то. Плюс неустойка, статья сто пятнадцатая, одна десятая процента за каждый день просрочки. Там будет цифра в три раза больше основного долга. Суд ее срежет, они всегда режут, но и половины хватит.

Аня положила ладони на колени, чтобы они не дрожали.

– Я не хочу его денег.

– Хотите, – спокойно сказала Тамара Игнатьевна. – Просто вам стыдно хотеть. Это разное.

Она пододвинула к себе чистый лист.

– Дальше. У мальчика травмы были?

– Плечо. Левое. Два года назад, разрыв губы, полгода восстановления.

– Платно?

– Три консультации в Москве и реабилитация. Сто двадцать тысяч.

– Чеки?

Аня, не глядя, вытащила из пакета пачку, схваченную канцелярской резинкой. Резинка была старая и лопнула у нее в руках.

Тамара Игнатьевна впервые за весь разговор посмотрела на нее по-человечески.

– Восемьдесят шестая статья, – сказала она. – Участие второго родителя в дополнительных расходах. Со спортом суды спорят, а с лечением не спорят. Плечо мы возьмем.

– А то, что он хочет забрать его в Москву?

– Отдельный иск, его. Определение места жительства. Он его подаст, не сомневайтесь. – Юрист поставила на листе третий номер. – И вот тут вам будет больно, поэтому слушайте внимательно. Мнение ребенка суд учитывает с десяти лет. В шестнадцать его слушают всерьез. Не как справку, а как позицию.

– Он написал заявление, – сказала Аня. – Что хочет жить с отцом.

– Заявление шестнадцатилетнего это не документ. Но в суде его спросят вживую, и он скажет то же самое, если к тому дню ничего не изменится.

– И тогда все?

– И тогда суд посмотрит на условия. У него квартира, семья, центр подготовки, белая зарплата. У вас однушка, ночные смены и двенадцать лет, которые нигде не записаны, потому что мать никто не просил вести журнал. – Тамара Игнатьевна отложила ручку. – Вот ваш пакет и есть журнал, Анна Сергеевна. Другого у вас нет.

Аня посмотрела на кучу бумажек на чужом столе. Гостиница в Рыбинске, восемьсот рублей. Рассрочка на костюм. Копия справки, потерянной в школе.

– А лишить его прав можно? – спросила она.

– Можно попробовать. Не советую.

– Почему.

– Потому что вы проиграете, а сын вам этого не простит, – сказала юрист. – Лишение это крайняя мера, и суд первым делом спросит мальчика. Мальчик сейчас в отца влюблен. Вы получите отказ и подпись сына под этим отказом. Нет. Мы идем деньгами. Деньги считать легче, чем любовь.

Она назвала сумму за работу. Двадцать тысяч, десять сразу.

У Ани было отложено четырнадцать. На летний сбор в Анапе.

Она отсчитала десять и положила на стол.

В отделе судебных приставов пахло пылью и мокрыми куртками. Талон Б-114. Полтора часа на стуле у стены, под объявлением о графике приема.

Инспектор оказалась молодой, с уставшим лицом и обручальным кольцом на цепочке.

– Мезенцев Игорь Валентинович, – сказала она, вбивая. – Так. Производство было. Окончено в шестнадцатом.

– Я хочу возобновить и получить расчет задолженности.

– Пишите заявление. Образец на стенде.

Аня писала стоя, у подоконника, ручкой, привязанной к стенду веревочкой, и почерк выходил чужой.

Расчет ей выдали через восемь дней. Она открыла конверт прямо на улице, у крыльца, и ветер вырывал лист из рук.

Постановление о расчете задолженности по алиментам.

Один миллион двести четырнадцать тысяч восемьсот сорок рублей. И тридцать две копейки.

Аня стояла и смотрела на эти тридцать две копейки, и почему-то именно из-за них у нее задрожали губы. Потому что копейки означали, что кто-то и правда считал. Что все это время существовала бумага, которую надо было просто прийти и взять, а она не приходила, потому что было некогда, стыдно, и потому что каждый раз казалось, что вот-вот станет легче.

Двенадцать лет она не приходила.

Иск в районный суд Тамара Игнатьевна сделала за три дня. Взыскание задолженности, неустойка, участие в дополнительных расходах на лечение.

В канцелярии сидела женщина с шариковой ручкой на резинке. Она взяла папку, не глядя, пролистнула, поставила синий штамп на втором экземпляре и подвинула его обратно.

Штамп получился смазанный, но дата читалась.

Аня вышла на крыльцо суда, села на холодную ступеньку и держала этот листок обеими руками.

Она подала. На отца своего сына. Впервые за двенадцать лет.

Обратно уже было нельзя.

Гущин позвонил через два дня, вечером, когда она мыла посуду.

– Ань. Ты сидишь?

– Стою.

– Сядь, – сказал Гущин, и она вытерла руки о джинсы и села на табуретку. – Мне из федерации звонили. По Артему. Списки на Белград подавали, и по нему пришел стоп.

– Какой стоп.

– По линии МВД. Отец подал заявление о несогласии на выезд ребенка за границу.

Стало очень тихо. Слышно было, как капает кран.

– Он же не нужен, – сказала Аня. – Мне у нотариуса сказали, что достаточно одного родителя. Я оформила, все есть.

– Ань, я в этом не понимаю. Мне сказали: пока заявление действует, парень не летит. Только через суд.

– Двадцать восьмое через три недели.

– Я знаю, – сказал Гущин. – Ты давай там как-нибудь.

Она позвонила Тамаре Игнатьевне, и та ответила сразу, хотя было почти десять.

– Да, – сказала юрист. – Двадцать первая статья закона о выезде. Если второй родитель заявил несогласие, вопрос решается только судом. Иск о разрешении выезда без согласия отца. Мы подадим завтра.

– Успеем?

Пауза в трубке была короткая, но Аня ее услышала.

– Три недели, – сказала Тамара Игнатьевна. – Повестки, извещение ответчика, назначение. Если он не будет тянуть, успеем. Если будет тянуть, нет.

– А он будет тянуть.

– Он будет тянуть, – согласилась юрист. – Анна Сергеевна. Когда вы оформляли нотариальное согласие?

– Четырнадцатого.

– А заявление в МВД он подал?

Аня посмотрела на бумагу, которую ей продиктовал Гущин.

– Пятнадцатого, – сказала она.

– Понятно, – сказала Тамара Игнатьевна. – То есть еще до вашего иска. Он узнал, что вы оформили выезд, никого не спросив, и на следующий день закрыл границу. Это не месть за суд. Это он так с вами разговаривает.

Игорь позвонил в половине двенадцатого.

Аня взяла трубку на кухне, при выключенном свете, и голос у него был не злой. В том и была вся беда, что он никогда не был злым.

– Мне сегодня привезли твой иск, – сказал он. – Миллион двести.

– Я знаю.

– Ань. Ты правда думаешь, что я двенадцать лет ничего не давал?

– Ты давал подарки, Игорь. Двадцать восьмого числа. Написано твоей рукой.

Он выдохнул в трубку.

– Ты пошла к нотариусу и оформила его вывоз за границу, – сказал он. – Не позвонила. Не написала. Я узнал от тренера. Мой сын летит в другую страну, а я узнаю от постороннего мужика.

– Ты двенадцать лет узнавал из протоколов.

– Значит, теперь будем узнавать друг у друга, – сказал Игорь.

И вот тут он сделал паузу, и Аня поняла, что все предыдущее было разгоном.

– Забери иск, – сказал он спокойно. – Я в тот же день сниму заявление, подпишу что угодно, оплачу ему поездку, экипировку, врача. Он полетит в Белград и поплывет. Даю слово.

– А если не заберу?

– А если не заберешь, то мы будем судиться, – сказал он так же спокойно. – Год, полтора. Он в этом сезоне никуда не поедет. И знаешь, что он запомнит? Не мое заявление. Он запомнит, что мать подала на отца в суд и он из-за этого не поплыл.

Аня молчала.

– Я не враг тебе, – сказал Игорь. – Подумай до пятницы.

Она положила телефон на стол экраном вниз.

В дверном проеме стоял Артем.

Он был в новом стартовом костюме, черном с серым, который надевал уже третий вечер подряд просто так, чтобы стоять в нем перед зеркалом.

Свет из коридора падал ему на плечо. На левое.

– Мам, – сказал он. – Ты подала на него в суд?

– Да, – сказала Аня.