Глава 1. Человек на трибуне

Хлоркой пахло уже на лестнице, и Аня знала, что унесет этот запах домой в волосах. Как уносила двенадцать лет.

Она села на четвертый ряд, где меньше дуло. Ниже устроились родители помладше, с термосами и телефонами на вытянутых руках. Аня телефон не доставала. Глазами помнилось лучше.

Смена кончилась в восемь. В девять она была здесь. Между травмпунктом и трибуной уместились автобус, булка с маком и пять минут у зеркала, где она умылась холодной водой и переплела косу.

Руки все равно пахли антисептиком. Хлорка его не перебивала.

Внизу выходили на тумбы.

Артем стоял на пятой дорожке. Плечи уже мужские, ключицы острые, а колени еще мальчишеские, тонкие. Метр восемьдесят два. Шестнадцать лет.

Он потряс кистями. Наклонился. Стукнул ладонью по бедру, два раза, как делал с двенадцати.

Аня перестала дышать.

Выстрел стартера ударил в кафель и разошелся по трибунам.

Двести комплекс. Баттерфляй, спина, брасс, кроль. Восемь отрезков, в которых умещалась вся ее жизнь с две тысячи четырнадцатого года.

На баттерфляе он шел вторым. На спине достал. На брассе его начало сносить вправо, и Аня, не замечая, повторила плечом его движение, как будто могла подтолкнуть.

Кроль он плыл уже один.

Табло щелкнуло: 2:06,84.

Трибуна встала. Кто-то сзади крикнул так, что заложило ухо. Аня осталась сидеть, потому что ноги не держали, и смотрела, как ее сын висит на бортике, уронив голову в воду, и вода вокруг него ходит кругами.

Норматив. Первый в области. Состав на первенство Европы.

Она достала из кармана бумажный стаканчик, который взяла в автомате еще на подходе, и обнаружила, что кофе в нем остыл и не выпит ни на глоток.

К бортику вышел Сергей Витальевич Гущин, в неизменной серой олимпийке с обтрепанными манжетами, и что-то говорил Артему сверху вниз, коротко, без улыбки. Гущин никогда не хвалил сразу. Гущин говорил про ноги на повороте.

Аня спустилась на два ряда и ждала.

В четыре года Артем спрашивал про субботу. Не про папу, а именно про субботу: папа сказал, в субботу. И она научилась отвечать так, чтобы суббота не имела к этому отношения. Про пробки, про работу, про далеко. Потом он перестал спрашивать, и это оказалось хуже.

– Мезенцева, ты где? – Гущин нашел ее глазами. – Подойди.

Она спустилась к бортику. Кафель тут был мокрый, и она пошла аккуратно, потому что кроссовки были одни.

– Двадцать восьмого вылет, Белград, – сказал Гущин. – Сбор в Москве двадцать пятого. Документы до пятницы: загранпаспорт, страховка, справки. И согласие на выезд.

– Паспорт есть, – сказала Аня. – Делали в прошлом году, на Минск.

– Согласие от второго родителя, – сказал Гущин и посмотрел в планшет, а не на нее. – Нотариальное. Или бумага, что ты одна.

– Я одна.

– Вот и принеси бумагу.

Загранпаспорт лежал дома, в коробке из-под кроссовок, на антресоли. В той же коробке лежали квитанции. Все двенадцать лет квитанций: за секцию, за автобусы, за гостиницы, за стартовый костюм, купленный в рассрочку на девять месяцев. Аня не выбрасывала ни одной бумажки, сама не зная зачем.

Артем вылез из воды, стянул шапочку, и волосы встали дыбом мокрым ежиком.

– Мам.

– Иди сюда.

Он подошел и наклонился, чтобы она достала до макушки. От него шел пар и та же хлорка.

– Ты че плачешь.

– Я не плачу. У меня ветер.

– В бассейне.

– В бассейне, – согласилась она.

Он засмеялся, и на секунду ему опять было девять лет.

А потом он посмотрел ей за плечо, и лицо у него сделалось другим.

Аня обернулась.

По противоположной стороне, вдоль стеклянной стены, шел человек в синей куртке. Куртка была хорошая, из тех, что не мнутся и не промокают, с маленьким логотипом на груди. Он шел не как гость. Он шел так, как ходят по своему коридору.

Он остановился рядом с двумя тренерами из областной школы и подал руку. Обоим. И оба пожали.

Аня узнала его по походке раньше, чем по лицу. Игорь всегда ставил ногу с носка, чуть пружиня, как будто под ним не пол, а трамплин.

Двенадцать лет.

Он поседел на висках и стал шире в плечах. Ему было сорок два, и они ему шли.

Рядом с ним встал парень с камерой и девушка с микрофоном в красном поролоне.

Аня стояла в трех метрах и слышала все.

– Скажите, а вы отец Артема? – спросила девушка. – Как ощущения?

– Ощущения отца, – сказал Игорь и улыбнулся в камеру спокойно, привычно. – Мы этого шли долго. Мы с сыном всегда были вместе, с самого начала. Это командная работа.

Что-то в Ане сделало шаг вниз и остановилось.

Она не закричала. Она поймала себя на том, что поправляет ремень сумки, и что рука делает это ровно, аккуратно, как будто рука ничего не слышала.

Микрофон убрали. Игорь сказал девушке спасибо по имени. Он знал ее имя.

И только потом повернулся.

– Ань.

– Здравствуй.

– Ты не изменилась.

– Изменилась, – сказала она. – Просто ты давно не видел.

Он посмотрел на нее с той теплотой, которую она помнила и от которой когда-то теряла пол.

– Я звонил, – сказал он. – Ты не отвечала.

– Когда?

– Часто.

– Когда, Игорь.

Он повел плечом, будто она придиралась к мелочи.

– Я не веду журнал.

– А я веду, – сказала Аня.

Она в шестнадцатом году потеряла телефон на вокзале в Рыбинске, когда они возвращались с первого турнира, и меняла номер один раз в жизни. Новый номер она в тот же вечер продиктовала Нине Павловне, его матери, и попросила передать. Нина Павловна тогда заплакала в трубку и сказала: конечно, Анечка, я передам.

Игорь посмотрел мимо нее, на воду.

– Он хорошо идет, – сказал он. – Я смотрел протоколы. Брассом сильный.

– Спиной, – сказала Аня.

– Что?

– Спиной он сильный. Брасс у него провальный, он на нем каждый раз теряет.

Игорь кивнул, как кивают, когда услышали не то, что ждали.

– Ань, – сказал он мягко. – Я не воевать пришел. Я пришел помочь.

– Мы справляемся.

– Вижу, как справляетесь, – он посмотрел на ее кроссовки. – Слушай. Есть человек. Хороший, из федерации, работает с ребятами. Он готов вести Артема. Не за деньги, за долю в будущем контракте. Ему шестнадцать, это последний год, когда можно правильно зайти.

– Куда зайти.

– В Москву. Там центр, там вода, там врачи. Там питание, а не вот это, – он кивнул на трибуны, где мамы разливали чай. – Я в двух шагах, у меня квартира, у меня жена, ребенок. Нормальная семья, Ань. Ему нужна мужская рука.

Слово повисло между ними как мокрое полотенце.

– Мужская рука, – повторила Аня.

– Да.

– У тебя дочь?

– Соня. Пять лет.

Он сказал это иначе, чем все остальное. Голос стал ниже и живее, и Аня с ужасом поняла, что он не врет. Он действительно был хорошим отцом. Просто другому ребенку.

– Ты хороший отец, – сказала она. – Соне.

Он не разозлился. Это было хуже всего. Он посмотрел на нее долго и печально, как смотрят на человека, застрявшего в старой обиде.

– Я платил, – сказал он.

– Ты платил нерегулярно.

– Я платил, – повторил он терпеливо. – У меня все переводы сохранены. Каждый рубль. Я могу поднять историю за десять лет, если тебе интересно.

– Интересно, – сказала Аня.

Что-то в его лице дрогнуло довольно.

– Вот и хорошо, – сказал он. – Значит, поговорим спокойно.

Мимо прошел Гущин с планшетом, и Игорь сделал полшага в сторону, освобождая дорогу, и одновременно сказал ему: Сергей Витальевич, я вам наберу. И Гущин ответил: да, конечно.

Наберу. Не позвоню, а наберу. Как будто уже набирал.

У Ани заболело под ребрами слева, ровно и тупо.

Он готовился. Он не пришел случайно, не увидел в новостях. Он знал имя-отчество тренера, знал журналистку, знал протоколы за три сезона. Он собирал ее сына по открытым источникам, пока она стирала его форму в половине двенадцатого ночи.

– Ты давно смотришь протоколы? – спросила она.

– С зимы, – легко сказал Игорь. – С чемпионата.

С зимнего чемпионата, где Артема впервые показали по телевизору.

Артем подошел с сумкой на плече, в шлепанцах, мокрый, с полотенцем на шее. Он остановился в двух шагах, и Аня видела, как у него дергается мышца на скуле.

– Здрасьте, – сказал он.

Это слово Аня запомнила навсегда. Ее сын сказал отцу здрасьте.

– Привет, – сказал Игорь. Он не полез обниматься, и в этом была своя точность. – Хорошо шел. Ноги на третьем повороте подобрал бы, и было бы пять.

Артем моргнул.

– Мне Сергей Витальич то же самое сказал.

– Значит, Сергей Витальич прав.

Артем усмехнулся, коротко, некрасиво, как усмехался, когда врал про домашку.

Аня стояла и смотрела, как за четыре фразы человек, которого не было двенадцать лет, встал на то место, куда она не пускала никого.

– Плечо как? – спросил Игорь. – Правое.

– Левое, – сказал Артем. – Правое нормально.

– Левое, – согласился Игорь без запинки. – Я и говорю.

Он посмотрел на часы, дорогие, тяжелые, и сказал, что ему на поезд, и что он будет в городе через две недели, и что у него к ним обоим большой спокойный разговор, и что не надо ничего решать сегодня.

Он ушел через стеклянную дверь, и охранник придержал ему створку.

Они с Артемом сели в автобус и молчали до кольца.

Аня смотрела в окно на мокрый апрель, на грязный снег в тени гаражей, и держала в кулаке ключи так, что зубцы отпечатались на ладони.

В сумке лежала бумага от Гущина. Список документов, четыре строчки, и последняя: согласие второго родителя на выезд.

Она думала, как объяснит Артему про пятницу. Как найдет нотариуса, как возьмет справку в загсе, как скажет, что все нормально.

Автобус качнуло на повороте, и Артем ударился плечом о стекло и не отодвинулся.

Он смотрел в телефон. Аня краем глаза видела экран: там был кусок сегодняшнего эфира, уже выложенный, синяя куртка, спокойное лицо, красный поролон микрофона.

Мы с сыном всегда были вместе.

Он посмотрел это два раза.

– Мам, – сказал Артем, не поднимая головы.

– Что.

– Он на выходных на базу едет. В Москву. Говорит, покажет.

Она сглотнула.

– Артем.

– Я на два дня. В понедельник тренировка в шесть, я успею.

Автобус остановился, зашипела дверь, вошла женщина с коляской, и Аня зачем-то встала, чтобы подвинуться, и села обратно.

Артем наконец повернул к ней лицо. Совсем мальчишеское лицо, с красным следом от очков вокруг глаз.

– Мам, а он говорит, что звонил, – сказал он. – Все эти годы. Говорит, ты знала.